– Разве вы покупали ее не в подарок им?
Разве? Саймон потер затылок.
– Да, конечно.
– Так нам ее упаковать? Велеть вставить в раму и доставить в их резиденцию?
Саймон повернулся к картине и поставил ее ровнее, ближе к центру полки.
– Спешить некуда. Может быть, я подарю ее им на Рождество.
Бейнс негромко хохотнул.
«Что, черт возьми, он счел таким смешным?»
Обычно Эмма, когда рисовала, любила сделать перерыв на послеобеденный чай.
Но не сегодня.
Поверх ободка своей фарфоровой чашки она наблюдала за Саймоном, который сидел напротив нее за небольшим столом в студии, приканчивая кусок викторианского бисквита, испеченного миссис Флинн. Он слизнул с кончика пальца каплю малинового джема. В животе у Эммы все сжалось. Она просто не могла смотреть на эти греховные губы, не думая о том поцелуе. И на то, как он втягивает палец в свой теплый рот, она тоже смотреть не могла. Весь этот день воспоминания упорно вторгались в ее мысли. Дни, проведенные порознь, не охладили ее вожделения. Казалось, наоборот, усилили.
«Проклятье. Нужно найти способ вернуть ему кольцо, закончить портрет, и пусть Саймон Редклифф идет своим путем».
Эмма кашлянула, прочищая горло.
– Сегодня я хочу поработать с тенями. Не думаю, что это отнимет больше часа, так что я не задержу вас надолго.
Не похоже, чтобы он испытал облегчение. Напротив, между бровями на гладком лбу появилась складка.
Он что, разочарован? Скучал по ней? Да что за глупая мысль! «Что ты за дурочка, Эмма Траффорд. Неумелая дурочка».
Саймон кивнул. Встал и предложил ей руку.
Прикасаться к нему – не самая умная мысль. Не приняв руки, Эмма тоже встала. И пока шла к мольберту, жар его взгляда согревал ей спину. Он следил за ней, как ястреб, устремивший взгляд на свою жертву. Неужели опять пытается выбить ее из равновесия? Весь день он то и дело бросал на нее такие взгляды, словно она опытный образец в стеклянном сосуде.
Проходя мимо нее к своему креслу, он наклонился над ней.
– Что-то случилось, Эмма?
Казалось, что в его глазах светится искреннее беспокойство.
– Нет, но у меня те же самые мысли. Вас что-то тревожит?
Его брови сошлись на переносице.
– Разумеется, нет. Могу я спросить, почему вы так подумали?
«Потому что ты смотрел на меня куда внимательнее, чем обычно», – хотелось ей сказать, но она прикусила изнутри щеку, чтобы слова не вырвались наружу.
– Эмма?
– Да нипочему. А теперь сядьте, пожалуйста, чтобы я могла рисовать дальше.
В течение следующего часа Эмма работала над портретом Саймона, оттеняя твердые углы его лица, впадины под скулами и линию подбородка, чуть более темную, чем остальное лицо. Казалось, не имеет значения, насколько тщательно он бреется, тень от щетины остается на подбородке всегда, что только усиливает ощущение опасности, исходящее от него.
Послышалась фортепианная музыка. Не отвратительный грохот, на который Эмма просто научилась не обращать внимания, а завораживающие звуки. Она положила кисть и подошла к двери. Положив руку на косяк, высунулась в коридор и склонила голову в сторону, откуда доносилась лирическая мелодия.
От музыки, от мастерства, с которым пианист прикасался к клавишам, словно они были продолжением его рук, у нее замирало дыхание.