Хаг вытянул дрожащую руку, схватил подачку, окончательно похоронив остатки гордости. Боль и жажада взяли вверх. Не таким уж и крепким храбрецом он оказался. Попытавшись убрать остатки разочарования в самом себе из глаз, он поднял взгляд на Йемена. В свете костра его равнодушный взгляд отдавал чем то демоническим. Цвет глаз был необычайно светлым. Стало ясно, что он скрывал под железной маской: лицо Йемена было перечеркнуто сетью неровных глубоких шрамов. Похоже, когда то ему неплохо досталось, да так, что на его лице, похоже не оставалось и живого места. Часть шрамов скрывала редкая темная борода и волнистые, свисающие ниже тощего подбородка, усы.
Вождь наклонился, чтобы подкинуть дров в костер, и Хаг смог разглядеть черную ворону на бритой голове Йемена.
— Пей быстрее или отдавай. — пробубнил вождь, в его голосе прорвались доброжелательные нотки.
Хаг опрокинул бурдюк, попытался заглотнуть сколько мог. Алкоголь больно обжег раны на лице. Но внутри разлилась приятная теплота.
— Можешь еще отпить. Благодарности не жду. — Добавил вождь.
Опрокидывая второй раз, он попытался разыскать тана вокруг. Но если он и был где-то рядом, то вряд ли отличался чем-то от десятков лежащих теней горцев.
— Жив твой Дунланг, не беспокойся, мне хотя бы его привезти в дар.
«Хотя бы его».
— Друид отправился к своим с радостной вестью о большом подношении — он усмехнулся во весь рот, шрамы сомкнулись, сделав из его лица подобие кровавой паутины. — Представляю, как они разочаруются.
— Это все, чтобы порадовать друидов? — Наконец спросил Хаг.
— Ух ты, я думал мне одному за нас говорить придется… — Он отпил из бурдюка. — И да, и нет. Нужно было выгулить молодняк, ну и трону подношене принести. А кровь такого могучего воина, как Дунланг неплохо покормит ворон. Великое семя от его преподношения выйдет. Великое, сильное…
— А от меня? — Хаг слишком поздно осознал глупость вопроса.
Вождь ожидаемо рассмеялся.
— Может, что и выйдет. Твой отец был верным богам, но дядя…Кстати, раз уж вспомнил, как он?
Хаг уставился недоумевающим взглядом — «вот ты меня резать собираешься, а кишки по идолу размазать, а тут о здоровье родных интересуешься». Либо это было издевкой, либо на минуту Йемен забыл, куда ведет их.
— …я даже рад, что в мои лапы попал не он. Не хотелось бы, чтобы он погиб так…как суждено Дунлангу.
«И мне…, или…нет».
— Он, конечно, отринул истину. Одним из первых, если не самым первым, но сделал это честно, да и в бой ни раз бок о бок ходили. А этот, — он посмотрел в сторону, видимо, где-то там и лежал бессознательный Дунланг — никогда мне не нравился. Огромный, сильный, спора нет, но тупой. А вот твой дядя другое. — Он улыбнулся, от искренности улыбки Хагу стало не по себе. — я даже рад, что оказался прав и по ложному следу пошел именно Хорн.
— Но его сыновей ты чуть не убил… — Со всевозможной издевкой осадил одухотворенный поток Йемена, Хаг.
— Значит, и они были с Дунлангом. Что же он у руки своей не держал? А, ну да, это должна была быть их битва, а не его. — Сам себе ответил вождь. — ну, они в порядке?
— Да.
— А почему ты не ушел?
— С Дунлангом веселее.
— Да неужели!? Теперь вижу, что ты сын своего отца!
«Ты не первый, кто подметил. Проклятье, к чему все это. Я не предам Дунланга».
Хаг с удивлением заметил, что дрожь в руках прошла, и, пальцы смыкались куда лучше и сподручнее.
— С ним и вправду веселее. Может и вороны веселее станут, испив его.
— Ты говоришь о Дунланге, как буд-то он твой друг, ты говоришь о моем дяде, как будто он твой друг, ты говоришь о моем отце…
— О нет, — перебил Йемен, — твой отец мне друг, он был моим вождем, был моим таном, он из тех, кто приручил танцующих в огне, обуздал их силу, их жажду. Как видишь — он указал на изуродованное лицо — я тоже пытался, не вышло.
Отцовские ритуалы вновь предстали перед глазами: рыдающий пленный паренек-оруженосец на алтаре, холодный шепот бледных высоких фигур, кровь и рогатая тень в костре…выходящая из костра. Хаг невольно вздрогнул, отмахнулся от наплывшихся образов.