Нет сомнения, что французы, как и другие цивилизованные народы, проявят особый интерес к чему-то такому, чего у них нет, к чему-то собственно нашему, самобытному, чисто болгарскому. А оригинального у нас — сколько угодно. Взять, например, да представить им выборы в Бяла-Слатине{122}. Что вы скажете? Попробуй найди что-нибудь более болгарское, чем это! Дудки! Но уже сейчас для нас должны выделить на выставке возможно большую площадку, чтобы картина могла быть воспроизведена полностью: за три дня до выборов прибывают головорезы из Врацы, наводят на избирателей ужас и трепет; являются крестьяне; приходит в раж околийский начальник; войска окружают помещение для выборов и «с колена» заряжают винтовки; головорезы поднимают пальбу; они вместе с полицией набрасываются на огорошенных крестьян; начало паники; избиратели укрываются кто куда и наконец в качестве апофеоза (разумеется, при достаточном количестве бенгальских огней) торжественно называют избранное лицо. Такое зрелище поразит всех европейцев. Разве только курды будут посмеиваться в ус и шептать: «Большое дело! А что, если мы изобразим армянскую резню?» Но какое значение может иметь для нас мнение каких-то свирепых дикарей? Если комиссия, по известным соображениям, сочтет неудобным в настоящий момент демонстрировать картину общеболгарских выборов, можно предложить вниманию посетителей выставки выборы в Кутловице{123}. Что тут, что там герои одного роду-племени — все патриоты. (Пусть уважаемая комиссия, читая эти скромные замечания, не сочтет меня, бога ради, за смутьяна.)
В качестве образца жизнеописания народного избранника достаточно, по-моему, представить биографию новоиспеченного депутата Придунайского края.
В отделе «Внутреннее управление княжества Болгарии» необходимо представить в роскошных застекленных витринах всевозможные мешочки с песком, воловьи жилы, керосиновые лампочки, соленую рыбу, плетки, дубинки и прочие средства прививки патриотизма, которые содействуют спокойному управлению страной; следует также заготовить брошюры на французском языке с разъяснением роли каждого из этих предметов. Не лишнее соорудить и подвал какого-нибудь полицейского участка, где можно будет наглядно показать применение всех упомянутых атрибутов. Назвать его рекомендуется «Секретным отделением» и пускать туда зрителей за определенную плату. Глядишь, и денежки кое-какие перепадут.
В виде типичного образца «болгарского правосудия» — уверен, что вы со мной согласитесь, — лучше всего представить посетителям Всемирной выставки процесс по делу об убийстве Белчева{124} во всех подробностях. Альбом с портретами свидетелей имел бы немалое значение для психиатрии.
В качестве примера законодательной деятельности можно воспроизвести заседание Народного собрания по поводу ратификации торгового договора с Австро-Венгрией. Тут необходимы две сцены: первая — это кулуары, где слышатся голоса: «Мы объявим таможенную войну этой… Австрии», «Да, братец, понимаю, ты прав; для меня эти слова твои — бальзам, но все ведь уже свершилось, что тут поделаешь; ну подаст в отставку, а дальше что? — Оставь!». Вторая сцена — зал заседаний, где слышатся те же голоса: «Договор этот есть патриотический акт, истинное благодеяние для отечественной индустрии, следует принять его с аплодисментами. Ура!» (Можно к этому добавить закон Папанчева о печати. Если угодно, конечно.)
Чтоб дать Европе подлинное представление о домашнем быте болгар, едва ли потребуются большие затраты средств и труда. Построим на выставке деревенский дом — плетеные стены, обмазанные… чем-то; в комнате — насквозь пропылившаяся рогожка, три разбитых миски, два треснутых горшка, одна большая глиняная миска с присохшими к ней остатками пищи, на стене три вязанки перца и три плетенки чеснока; посреди комнаты люлька с вечно плачущим младенцем, рядом с вечно дымящим очагом — вечно дремлющая кошка. Лесенкой в три ступеньки комната сообщается с подполом, а в подполе — кадка с кислой капустой, глиняная крынка с нашинкованными овощами, горшок с брынзой — и все. Поместим в эту комнату двух «paysans de Danube»[75] в лоснящихся от времени полушубках, не умывавшихся со времени приобщения к православной церкви путем омовения в купели, заставим их закурить свои благовонные чубуки, да и двери закроем, чтоб случайно не выветрился драгоценный патриотический аромат, исходящий из поименованной движимости и провизии, а там пусть оркестр грянет «Шумит Марица», и наши делегаты пригласят посетителей Всемирной выставки познакомиться с прелестями «une maison bulgare, s’il vous plait»[76]. Впрочем, придется построить неподалеку спасательную станцию с солидным запасом нашатырного спирта для тех, кому станет дурно от ароматов «maison bulgare». Было бы неплохо держать там и запас порошка против насекомых… Может случиться, что потребуется… Что касается архитектуры, то такой «maison bulgare» еще, так сказать, цветочек, ибо мы могли бы похвастаться перед европейцами, например, землянками, в каких обитают сегодня жители Раховской околии. Подобных троглодитских пещер наука не могла открыть, изучая самые темные доисторические эпохи.
Не знаю, как комиссия решит представить на Всемирной выставке болгарское просвещение, но думаю, что было бы представлено самое характерное, если бы мы смогли дать европейцам понятие о трехклассном училище-пансионе в Искреце. Неужели вы его не видели? Если не видели, не рассчитывайте на описание. Описанию оно не поддается. Члены комиссии непременно должны посетить Искрец и познакомиться с оригиналом, подобие которого едва ли найдется на всем земном шаре. Неплохо бы самому господину министру народного просвещения побывать там, а еще лучше, если и их царские высочества съездят. Это полезно, пусть знакомятся с отечеством. Да это и не так уж трудно: от Софии до Своге поездом, от Своге, влево, час ходу, а то и меньше, до Искрецкого монастыря. (Только при входе туда, поднимаясь по лестнице, соблюдайте осторожность, ибо, если свинья, которая обыкновенно лежит под лестницей, вздумает почесаться о средний столбик, как бы вы не загремели вместе со всем пансионом… Остерегайтесь!)
Теперь подумаем, как представить болгарскую литературу. Да и тут нет особых затруднений: возьмем статистику народной библиотеки — какого автора больше всех читают? Наибольший спрос на Гребенарова{125}. Набей сундук творениями Гребенарова — и в Париж. Недурно было бы и самого автора продемонстрировать на Всемирной выставке. Представлять так представлять! Нужно только внимательней проследить, как бы не упустить чего из его сочинений. Европейским литераторам будет особенно интересно познакомиться с одним из ранних творений господина Гребенарова, которое носит, если мне память не изменяет, следующее трогательное название: «Относительно экономической и жалостной Македонии. Об убитых консулах. И советы, как приготовить слоеный пирог и рахат-лукум». Журналистику можно представить в двух видах. Газеты, издаваемые горячими патриотами-идеалистами, как например, «Bulgarische Handelszeitung», «La Bulgarie»{126}, и газеты религиозно-нравственного содержания; этот вид объемлет все другие болгарские газеты.
Что касается изящных искусств, то теперь нам уже бояться нечего, не осрамимся; это раньше дела наши были плохи! Каких только художников не наплодило Рисовальное училище! Но при всем том имеет смысл скопировать некоторые художественные образы, разбросанные там и сям по нашему отечеству. Я советую уважаемой комиссии посетить, например, монастырь Святого Краля над селом Горна-Баня на Люлин-Планине и осмотреть иконы в церкви. Особое внимание обращает на себя «Избиение сорока тысяч отроков». Некоторые безбожники утверждают, что матери убитых отроков изображены на этой картине в самых модных нарядах с пышными турнюрами, а сами убиенные младенцы походят на пирожные с кремом. Но кто станет считаться с мнением безбожников! Они уверяют даже, что святой дух, нарисованный посреди плафона, сильно смахивает на металлический кувшин… Суесловие! (Напоминаю, что это лишь наши скромные советы; комиссия вольна, разумеется, сама сделать выбор. Очень возможно, что она отдаст предпочтение картине, на которой изображен некий достойнейший муж с лошадиной головой. Эта картина украшает, если не ошибаемся, церковь Кремиковского монастыря. Легенда говорит, что сей муж, необычайной красоты, подвергался преследованиям агарян, и господь, дабы спасти его, снабдил его лошадиной головой. Правда это или нет, кто знает.) Кстати, не забыть бы скульптуру. Главное, не обойти вниманием творение господина Шаца: «Бюст Ивана Вазова, созданный по случаю его двадцатипятилетнего юбилея». Шедевр этот замечателен тем, что в Болгарии он может сойти за бюст господина Вазова, в Германии — за бюст Каприви{127}, в Италии — за бюст короля Умберто, а в антропологическом музее Мантегаца и Ломброзо — за бюст знаменитого разбойника Ринальдо Ринальдини{128}. Просто не верится, что скульптура достигла такого совершенства!
А вот с музыкой дело будет потруднее. Но ничего, пораскинем мозгами и в конце концов остановим свой выбор на музыкантах, которые услаждают слух и веселят сердца коренных софиянцев. Возникает, однако, опасение, что европейская пресса затеет спор относительно национальности этих музыкантов; начнут нас укорять, что мы кичимся цыганами. Послать же какого-нибудь нищего с гадулкой не годится: концертные залы на Всемирной выставке будут большие, и гадулка едва ли сможет произвести фурор. Трудное положение, леший его возьми, но что поделаешь, нужно же найти какой-то выход.
Но нет сомнения, что с самым большим затруднением комиссия столкнется при подготовке отдела «Болгарское кулинарное искусство». Болгарская кухня — вот вопрос. That is the question, — сказал бы Шекспир. Стоит попытаться составить список болгарских кушаний, но подлинно болгарских, а не заимствованных и присвоенных. Начинаю: тюря, лютеница, тыквенник… Создателю всеблагий, помоги мне! Нет, нет, серьезно, есть еще что-нибудь? Повара и поварихи, филологи и собиратели образцов народного творчества, спасайте честь Болгарии!..
Болгария, мать наша родная, в каком нарядном мундире тебя представят на Всемирной выставке в Париже, и сможет ли там твое чадо узнать тебя, о моя простенькая, и бедненькая, и хитренькая, и умненькая, и набожная, и безбожная, и измученная, и запуганная, — но и храбрая Болгария…
София, 5 апреля 1897 г.
Перевод К. Бучинской.
РАЗНЫЕ ЛЮДИ — РАЗНЫЕ ИДЕАЛЫ
IV
— С этим твоим упрямством ты еще долго будешь ходить в дураках…
— Да о каком упрямстве ты говоришь, дядюшка?
— Как о каком, сынок! Неужто сам не сознаешь, в каком ты положении? Твое ли это дело — наводить в мире порядок? Возьмись за ум, выбрось блажь из головы и живи, как все люди живут. Посмотри на своих сверстников: у каждого и теплое местечко, и деньжата накоплены, и дома построены, а у тебя! На что это похоже — ни кола, ни двора, ни плошки, ни поварешки. Гляди, какую бородищу отрастил, а все себя за малолетнего считаешь. Время, оно, сынок, не ждет; когда ж ты будешь зарабатывать, хозяйством обзаведешься. Политикой не прокормишься…
— Скрипкой, дядюшка, тоже не прокормишься… Однако, без музыки нельзя.
— Ты все со своими шуточками — вот и сидишь на бобах. А я-то стараюсь сделать из него человека…
— Сделай, дядюшка, сделай поскорее.
— Хватит тебе паясничать, я тебе серьезно говорю. Послушай, парень, опомнись, пока время есть. Потом пожалеешь, да только поздно будет. Ты что думаешь? Что ты шибко умный? Взялся людей учить. Ты бы сам научился жить.
— Ну хорошо, научи, что делать.
— Как это — что! Делай, что все делают: сиди смирно и помалкивай в тряпочку… Чего ржешь? Что, я не дело говорю?
— …Ха-ха-ха… Да если у меня, дядюшка, тряпочки нет?.. Что тогда?.. Хо-хо-хо…
— Смейся, смейся, придет время — заплачешь.
— Может, придет, а может, и… Кто знает?..
— Ты слушай, что тебе говорят, и на ус наматывай, а там посмотрим. Глотку деря, пузо не набьешь. Почему бы тебе не войти в большинство, как другие?
— Да как же, дядюшка, я войти могу, когда не принимают…
— Смейся, смейся… Конечно, не принимают и не примут, потому что ты шалый, ты башибузук… (Смейся, смейся себе на здоровье.) А вот попробуй прикуси язык, помолчи годок-другой, тогда посмотришь, примут или нет. И чего ты везде суешься, всюду голос подаешь: этот — подлец, другой — вор, в Бяла-Слатине то-то произошло, 17 ноября то-то, султанское благоволение, торговый договор — тебе-то что за дело? Честно-нечестно — помалкивай. Притворись, будто ничего не видишь, вот тогда-то тебя и оценят, поймут, что ты парень смирный, что для дела годишься… а как иначе? А заслужишь доверие — можешь жить не тужить, дела твои как по маслу пойдут. Тут тебе и почести, и уважение… Если б на это еще труд понадобился или ума палата — куда ни шло, а то ведь — ничего, сынок, ничегошеньки, только закрыть на все глаза и помалкивать в тряпочку. Безобразия, говоришь, творятся? Ну и пусть. Тебе-то что? Мо-олчи и занимайся своим делом, потому как криком все равно ничего не изменишь. Что, разве я неверно говорю?.. Зачем же дразнить, зачем вызывать злобу у сильных мира сего? Просто диву даюсь, как ты до сих пор не постиг этой философии! Ты видел когда-нибудь, чтоб процветал кто-нибудь из оппозиции? И как тебе, сынок, не осточертела вся эта проклятая борьба, вся эта критика, будь она неладна. Сколько сил, сколько труда ты потратил!.. И ради чего? Попусту…
[75] Крестьян с Дуная (фр.).
[76] Болгарского дома, заходите, пожалуйста (фр.).