— Слышали, убереги господь…
— Как вы думаете, если я вот так сожму руку в кулак, смогу я выбить кому-нибудь зубы?
— Сможешь, а то как же, раз тебе по закону положено.
— А теперь скажите: симпатизируете вы мне?
— Чего? Чего?
— Любите ли меня, спрашиваю?
— Тебя? Еще бы… Любим, ясное дело…
— Ну, а раз любите, догадываетесь, кого нужно выбрать?
— Оно как скажешь, твоя милость.
— А если не догадываетесь, так я быстро вразумлю вас…
Такой способ агитации, не сопряженный с подкупом или обещанием материальных благ, известен под названием «агитация посредством морального воздействия». Этим способом мы можем гордиться, ибо он родился на нашей национальной почве. Бельгия, как мне кажется, несколько отстала от нас в этом отношении. Правда, и там воздействуют, но не в такой степени морально.
Эта статья, как видите, не нуждается в комментариях, ее целесообразность очевидна. Вполне ясно, что законодатель стремится избавиться от необходимости уничтожения, сокрытия, добавления, замены или переделки бюллетеней. Все это отнимает много времени, требует особой опытности и сопряжено с неприятностями. А чтобы избежать всей этой сложной процедуры, не остается ничего иного, как заранее наполнить урны нужными бюллетенями. Тогда отпадает необходимость уничтожать, скрывать, добавлять, заменять бюллетени, и нельзя будет сорвать или исказить результаты выборов, какие бы бюллетени ни попали в урны. Разумеется, во избежание ошибок необходимо вложить в урны на всякий случай больше бюллетеней, чем имеется избирателей.
Редакция этой статьи несколько туманна и может дать повод для неправильного толкования, поэтому попытаемся разъяснить ее подлинный смысл. Прежде всего бросается в глаза слово «входит». Каждый, кто входит с оружием, подлежит наказанию, значит — argumentum a contrario[72] — тот, кто выходит из внутренних комнат помещения для голосования, не подлежит наказанию, хотя бы он был вооружен пушкой. И это совершенно естественно: законодатель стремится обеспечить неприкосновенность священных урн. Как в древних римских храмах весталки оберегали неугасимый священный огонь, так ныне оберегают у нас урны. В качестве хранителей обычно выбираются люди с ангельскими душами, невинные и беспорочные. Этим современным весталкам закон запрещает только одно: «держать предметы для нанесения побоев», сиречь держать их постоянно в руках, и потому они, бедняги, вынуждены носить таковые предметы в карманах и под одеждой. Как это жестоко по отношению к невинным весталкам, но… dura lex sed lex![73]
Как видим, закон наказывает того, кто входит с оружием в помещение для голосования; следовательно, тот, кто не входит в помещение, а стоит у входа в него, может выбрать удобную позицию и расстрелять хотя бы все человечество. Впрочем, это столь ясно, что не нуждается ни в каких разъяснениях.
Наказанию, предусмотренному данной статьей, не подвергаются избиратели католического вероисповедания, когда они голосуют по нескольку раз под разными именами, так как закон карает только тех, кто голосует под ч у ж и м именем, а католикам, как известно, дают при конфирмации по нескольку собственных имен. Так, например, какой-нибудь Августин-Каролина-Непомук-Себастиан может проголосовать сперва как Августин, затем как Каролина и так далее и при этом не подлежит наказанию, ибо голосовал не под чужими, а под собственными именами.
Комментарии в отношении абзаца первого статьи 135 полностью относятся и к настоящему-абзацу.
Из редакции этого последнего абзаца видно, что наказанию подлежит тот, кто я в и т с я и проголосует в другой околии; следовательно, тот, кто проголосует в нескольких околиях, н е я в и в ш и с ь туда лично, наказанию не подлежит. С другой стороны, необходимо заметить, что это наказание может обрушиться лишь на птичек небесных, ибо только они способны в один и тот же день я в и т ь с я в несколько околий, а для человека было бы весьма утомительно, проголосовав до полудня, например, в Босилеграде, я в и т ь с я после полудня голосовать в Ак-Кадынлар. И, наконец, вряд ли извозчики согласятся так загонять своих лошадей. Так что с этой стороны общественный порядок гарантирован.
Принося свою скромную лепту на общий жертвенник в связи с предстоящими выборами, прошу уважаемую редакцию газеты «Знамя» оказать мне честь, опубликовав вышеприведенные комментарии.
С почтением Выса Пыцова,
родом из Бельгии.
10 ноября 1896 г.
Перевод К. Бучинской и Ч. Найдова-Железова.
РАЗНЫЕ ЛЮДИ — РАЗНЫЕ ИДЕАЛЫ
I
Наш помощник регистратора — удивительный чудак! Мы просто со смеху покатываемся, когда он начинает проклинать несправедливую судьбу.
— Эх, черт побери, — кричит он, став в позу Гамбетты, — что это за порядки, просто уму непостижимо! Да и как в них разобраться, братец ты мой? Вот, прошу покорно, барыня Поликсени: тридцать лет назад в карете разъезжала и сегодня, будьте любезны, все так же в карете катается; а я тридцать лет мучаюсь и не то что карету — где уж там! — одну лиру, понимаешь, одну турецкую лиру мечтаю держать на всякий случай в среднем кармашке моего кошелька; и что же? — так до сих пор и продолжаю мечтать. И не то чтоб через мои руки деньги не проходили — проходили, но я к тому веду разговор, что, как раз когда они нужны, сунешь руку в карман — пусто!.. Прямо вскипишь иной раз. Справедливо это, спрашиваю? И в чем заслуга барыни Поликсени, а? Наполнять и опорожнять желудок, — неужто, скажите, это заслуга? Я хоть служу, агитацией помаленьку занимаюсь, то, другое — все, понимаешь ли, народу пользу приношу. А она?.. Зато попробуй сунь руку к ней в кошелек — всегда золота полно. Везеньем ли это назвать или еще как — ума не приложу. Да и детей ее взять: старшего — вы его, верно, знаете, безусый такой, как есть молокосос, — обженили парня, понимаешь, и, кто знает, то ли он в сорочке родился, то ли она ему счастье принесла, но, поглядишь, живут, как баре.
И будь бы я из тех ветрогонов, которым какую-то правду вынь да положь, или еще, понимаешь ли, черт-те что — оно бы ладно, но я ведь не из таких. Или будь я скромником, из тех, что по углам прячутся, так нет же, не настолько уж я совестлив, — и, несмотря на все, полюбуйтесь, пожалуйста, в каком я плачевном положении. А ведь я тоже вокруг сильных мира сего увиваюсь: Новый ли год, именины ли, всегда, знаешь ли, тому визит, тому сливовицу, тому открытку поздравительную, ан, смотришь, другие опять меня обскакали, а я все на задворках. Поразительное дело! Поглядишь — костюм у меня как костюм, перчатки чистые, шляпа, как полагается, штиблеты, сам понимаешь, галстук и прочее такое — все в порядке, и на́ вот тебе — никак дороги себе не пробью!
Вот, к примеру, доктор Сперандо, пропади он пропадом, — что тут скажешь, дьявольски везет ему, черту этакому. И почему, спрашивается? Может, думаешь, у него ума палата или из себя видный — с усами, понимаешь ли, с бородищей, — ничего подобного, ощипанная сорока в цилиндре, и больше ничего! А поглядел бы ты, как он входит к господину министру и как я: швейцар, понимаешь ли, со всех ног бросается помочь ему раздеться, «добро пожаловать» твердит — словом, уважение показывает! А меня и знать не хочет, глядит словно на скотину какую, и не то что пальто не возьмет из рук, а еще и насмехается. Так и дал бы ему по уху, а там будь что будет… А как войду к господину министру, я и так и этак стараюсь представиться:
— Вы имели честь, господин министр, назначить меня помощником регистратора, — и тому подобное, а он смотрит на меня и улыбается в усы, словно к нему мальчишка какой с колядкой пришел. Человек он, вообще-то говоря, неплохой, но своих ценить не умеет. А преданнее меня вряд ли кто найдется.
Богом клянусь, верь мне, ни разу в оппозиции не был. Кого хочешь спроси. И господину Стамболову пальто подавал, и нашему министру подаю. Такое уж у меня сердце доброе. Ни капли гордости. Что касается строгости — верно, строг я: с писарями и рассыльными расправляюсь не хуже фельдфебеля. И при всем этом, понимаешь ли, никак не могут оценить меня по заслугам. Не подумай, что я бог знает чего требую, не подумай, что хочу пролезть в начальники или подначальники, — вовсе нет. Об одном мечтаю: как бы спихнуть регистратора. Эх, чего только я не испробовал! И анонимки, и доносы, и угрозы — ничего не помогает. Узнал как-то, что он поперся в Македонию, и сердце у меня взыграло. Он выехал вечером, а я той же ночью сел и накатал письмо господину министру, изменил немного почерк, понимаешь, с грязью его смешал, сунул письмо в конверт — и в почтовый ящик… Но и это не помогло. И прошение подавал, и коровой ревел, и разные там «старушка мать, больная жена, дети малые» — все впустую…
Болтают всякие дурни, что можно-де продвинуться, надо, говорят, только подлецом быть. Ерунда! Подлецом?! Я, братец, архиподлецом готов стать, да, видно, счастья мне нет! Не везет, черт дери. Видать, и подлецом быть — тоже дело нелегкое, способность особую надо иметь: смелость, что ли, или просто смазливую физиономию. Да ведь и я, к слову, не урод какой, разве что нос проклятый, откуда только он взялся; из-за него, должно быть, все беды на мою голову; и ведь не бог знает какой нос, мало ли людей с совсем уж непотребными носами, но другим все с рук сходит, а мой нос так и лезет всем в глаза. У регистратора вон тоже носище дай бог; если б не борода — грош ему цена… И вот тебе справедливость: на его столе электрический звонок, а на моем нет. Почему, спрашивается? По-человечески ли это? Почему такое надо мной издевательство, что им стоит приделать и к моему столу звонок, разве это так уж трудно? Иной раз, знаешь ли, чуть с ума не схожу, глядя, как регистратор сидит себе, папироску покуривает да в звонок тычет — будто в сердце мне тычет; готов, знаешь ли, схватить ножницы и перерезать все провода… все до единого! Ужас до чего это меня бесит!.. А иной раз, как разберет меня досада, забираюсь в какую-нибудь дыру и начинаю пиво глушить — одну кружку, другую, третью; а как налижусь, давай всех костить без пощады — и регистратора, и архивариуса, и помначальника — в пух и прах! Спасибо еще, что им об этом не докладывают…
[72] Аргумент от противного (лат.).
[73] Закон суров, но это закон! (лат.)