Статья 45. Лица, умышленно правильно и точно заполняющие отчеты о результатах голосования или дневник выборов, а также лица, которые ничего не добавили от себя или ничего не исказили в документах вопреки полученному указанию, теряют доверие властей и лишаются права заполнения дневника.
Статья 46. Если лица, виновные по статье 43 настоящего закона, окажутся служащими государственных или общинных органов, то они несут более тяжкое наказание.
Статья 47. Лица, совершившие в помещении для голосования преступные деяния, не предусмотренные настоящим законом, наказанию не подлежат.
Статья 48. Дела по обвинению в преступлениях, связанных с выборами, возбуждаются непосредственно министром внутренних дел.
Статья 49. Преступления, изложенные в настоящем законе, кроме предусмотренных второй частью статьи 39, не подлежат рассмотрению в обычных судах.
Статья 50. Закон о выборах от 8 января 1890 года вместе со всеми его изменениями и дополнениями считается утратившим силу.
Перевод К. Бучинской и Ч. Найдова-Железова.
«НЕБОЛЬШОЕ СРАВНЕНИЕ»{87}
Дорогой Бисмарк!
Позавчера отправил тебе поздравительную телеграмму в связи с твоим восьмидесятилетием, но можно ли в короткой телеграмме выразить те чувства, которые волнуют меня до глубины души, когда я вижу, как резко различаются между собой немецкий и болгарский народы в воздании почестей своим великим патриотам! Ты, и только ты один в состоянии проникнуть в мою душу и понять, какая бездна страданий разрывает мою грудь. Я чувствую сродство наших душ. Недаром я неизменно был твоим почитателем и восторженным поклонником и всегда с вниманием и восхищением следил за твоею жизнью и деятельностью. Недаром вся Европа зовет меня болгарским Бисмарком. Разница между нами лишь в том, что твоя милость был железным канцлером, а я — железный регент и премьер-министр. Чье положение выше, предоставляю судить тебе, ибо скромность обязывает меня к молчанию; но имей в виду, что тебе уже 80 лет, а мне вдвое меньше. Ты один из тех редких исторических деятелей, которым выпало счастье дожить до осуществления и упрочения того дела, которому они посвятили всю жизнь. Сколько их, таких деятелей? Я да ты! Найдется ли еще кто-нибудь? Наполеон, правда, немного смахивает на нас, но он ведь совсем оскандалился под конец. Тебя славят за то, что ты действовал железной рукой, но если главное — железная рука, то признайся, бай Бисмарк, можешь ли ты в этом сравняться со мной? Давай подсчитаем, сколько человек повесил ты и сколько — я. Сколько человек разорил ты и сколько — я. Сколько человек подверг пыткам ты и сколько — я. Сколько женщин изнасиловал ты и сколько — я. Сколько денег награбил ты и сколько — я. Далеко тебе до меня, а? Да мне, если хочешь знать, ничего не стоит с отца родного шкуру содрать. Но болгарский народ — разве это народ! Тебя ныне славит вся Германия — тебе можно только позавидовать, а я вынужден сидеть дома взаперти, не смея носа на улицу показать. А почему, спрашивается? Меньше нешто у меня заслуг, чем у тебя? Германская царствующая фамилия обязана тебе лишь частью императорского титула, но не своей короной. А у нас что творится? Нет, это просто отвратительно! Человек, который держал в своих руках судьбы болгарского народа в один из самых критических моментов его истории, который имел возможность возложить болгарскую корону на любого из князей, лишив ее нашего нынешнего государя, этот человек, вместо наград и почестей, больших, нежели те, которые оказывает тебе Германия, подвергается преследованиям, словно опаснейший злодей и последний преступник! Какая разница в отношении к патриоту у вас и у нас! Вот уже XIX век на исходе, когда же успеют эти люди воздать мне должное, не понимаю! Вот если волей провидения тебе, дорогой Бисмарк, предназначено быть единственным исполином нынешнего века, а мне — воплощать величие XX века, тогда другое дело, тогда, между нами говоря, я, в сущности, ничего не имею против.
Федеральный совет германского государства, поздравив тебя в самых пылких выражениях, почел за счастье заявить, что следует и будет следовать по начертанному тобой пути. Наше же правительство, хотя и признает спасительным созданный мной режим и готово следовать по моему пути, однако вместо восхвалений и славословия не пропускает дня, чтобы не нанести мне какой-нибудь тяжкой обиды, словно я причинил своему отечеству огромное зло… Я и зло! Ну и ну! Впрочем, смиримся, бай Бисмарк, — такова участь всех праведников!
Боже милосердный! На три дня, всего на три дня дай мне в руки власть, и не будь я Стамболов, если не переверну всю Болгарию вверх дном.
Прими, дорогой Бисмарк, сердечные поздравления от твоего почитателя и восторженного поклонника.
Стамболов.
Бай Стефан!
Письмо твое получил. Учтивейше благодарю за дружеские благопожелания. Передай привет Свирчо{88}. Как Панайот?{89} Не согнулся еще в дугу? Я уже ни на что не гожусь.
Твой Бисмарк.
Перевод К. Бучинской и Ч. Найдова-Железова.
СЕЯТЕЛИ РАБСКИХ ЧУВСТВ
В газете «Мир», номере 155 от 30 сентября, читаем следующую заметку:
Читаешь эту заметку и просто не знаешь — то ли удивляться ее безмерной глупости, то ли возмущаться теми рабскими чувствами, которыми она насыщена! Как? Столичному обществу и господам военным предлагается с радостью и ликованием благодарить г-на военного министра — за что?! За то, что он соблаговолил разрешить военным посещать т о л ь к о спектакли труппы «Слеза и смех», принимая во внимание ту духовную пользу, которую драматический театр приносит нашему обществу. Он, видите ли, разрешил! А спрашивается, кто дал право военному министру распоряжаться частной жизнью военных и предписывать им или запрещать посещение того или иного общественного или частного заведения? Офицеры — это не малолетние дети г-на министра, чтоб он следил за каждым их шагом. А что, если завтра ему взбредет в голову запретить военным покупать сахар и рис в магазине Георгия Паницы или запретить посещать сад «Глубокий погребок» только потому, что фамилия его владельца К. Панов?..{91} Бывший военный министр г-н Савов тоже попытался оградить офицеров от влияния общества, запретив им ходить в кафе и рестораны, но очень скоро осознал всю безмерную глупость и преступную дерзость своего распоряжения и поспешил его отменить. Разрешает, видите ли, военным посещать только «Слезу и смех», значит, запрещает бывать в опере? Где же он тогда прикажет военным удовлетворять свою потребность в музыке, развивать слух, облагораживать чувства? В шантанах? Глядя на танец живота?
«Господин военный министр и в данном случае проявил патриотизм…» В чем же здесь патриотизм, рабская душа? В том, что военный министр своим сумасбродным распоряжением хочет помешать военным проявлять свои естественные склонности и вкусы, заставляя их силком посещать «Слезу и смех» и не сметь слушать оперу. Будто нам так часто доводится наслаждаться хорошей музыкой и пением, что мы можем упустить возможность послушать оперную труппу и предпочесть ей «Зеленый листок»… И это называется патриотизм! Благодарствуем. Или, может быть, патриотизм заключается в том, что посещение театра офицерами добавит несколько левов к гонорару актеров? По этому поводу мы должны ликовать и благодарить г-на военного министра? Мерзкое раболепие!.. Но виноват здесь не военный министр, а те рабские натуры, которые лижут его сапоги.
Народный театр достигнет подъема не угодничеством перед сильными мира сего, а благодаря трудолюбию и талантам своих актеров. Никакие предписания не могут внушить любовь к драматическому театру. Если болгары пожертвовали столичному театру из своих скудных средств 50 000 левов, то и закон и мораль обязывают актеров своим трудом и усердием оправдать эту жертву, а не бить баклуши целых шесть месяцев под предлогом того, что они разучивают драму Франсуа Копе «Для короны». К тому же лишь спустя три месяца они спохватились, что для пьесы нужны костюмы. Но об этом довольно…
Вот вам и другой образец:
В газете «Прогресс», номер 3 от 30-го сентября, читаем в подвале, озаглавленном «Мирное торжество»{92}, следующий пассаж:
Что это? Ради бога скажите, что это! Я снова спрашиваю: безграничная глупость или мерзкое раболепие несчастной рабской души? Грубая издевка над орденами или кровное оскорбление поэта Вазова? «Мог ли Вазов мечтать о столь щедрой и высокой милости и таком знаке отличия! Нет, он не смел об этом и мечтать… Радуйся, поэт, радуйся и ты, благородная мать…» Читая эти строки, можно подумать, что собрался всемирный конгресс поэтов и писателей и провозгласил г-на Вазова величайшим поэтом всех времен. Да даже такое величайшее счастье не могло бы оправдать рабский дух этого телячьего восторга, ибо великий поэт не только смеет мечтать о признании, он должен ясно сознавать свое значение. «Какой прекрасный и дорогой подарок поэту…» О чем говоришь ты, жалкий писака? О звезде второй степени? Это — дорогой подарок поэту? Не стыдно ли, не грешно ли, господа, писать подобные гнусности в газете, носящей прекрасное имя «Прогресс»? Вазов — сам звезда, звезда нашей литературы, и никакие звезды с настоящими или фальшивыми бриллиантами не могут вознаградить его за заслуги, если к тому же принять во внимание, что некий Георгий Живков, имея все ордена первой степени, носит и орден первой степени «За храбрость»…
Очень жаль, что мы вынуждены сказать о добром человеке горькие слова, но таков наш долг. Если бы подобная тирада была произнесена в частном разговоре, никто бы не обратил на нее внимания, но это написано в газете, которая распространяется в городах и селах и служит духовной пищей для не окрепших еще в своем самосознании простых людей, только что избавленных от рабства.
Печальное явление!
София, 1 октября 1895 г.
Перевод Т. Колевой.