Хотя, может, только лишь в этом и была злая магия Саурона — в том, что он набросил туманную пелену на ее глаза? И на глаза тех, кто ее окружал?..
Тот же Иваныч. Сварливый, торгующийся за каждые сто рублей при покупке сена или подкормок, до ужаса въедливый, в настоящей ситуации он стал… Ветка поймала себя на сравнении — почти гномом. Оказалось, он опытный солдат, понимает в оружии, Афганистан за плечами. А она не видела. Не знала. Не всматривалась.
А может, и не злая магия Саурона, а ее собственная незрячесть, нежелание видеть, привязываться, открываться.
Вывод оставался интересный — не так важно, где ты, как то, каков ты.
Ветка глубоко вздохнула.
Но сначала… сначала — Сумеречье. Никаких домыслов. Она обещала не отпускать его руки — и отпустила. Обещала не терять — и потеряла. Сначала — Сумеречье.
На кровати рядом возникло шевеление — но прежде, чем Ветка успела завизжать, спрыгнуть, сухо щелкнуло огниво, и Торин запалил трехрожковый золотой светильник у кровати. Ветка очумело оглядывалась — покои узбада. И тут же начала выползать с кровати.
Торин, хоть и находился на другом конце ложа, оказался полностью одет — в штанах, в синей рубахе, шитой по вороту. Сел и молча принялся обуваться.
Ветка была в платье, в том же, в котором уснула… или потеряла сознание… что же это…
Она неловко, резкими движениями попробовала разгладить ткань, но спохватилась и тоже обулась, отыскав в отблесках огня сапоги у кровати.
Встала, пытаясь поймать равновесие; Торин подошел сзади, набросил на ее плечи накидку, и мягко повел, не давая падать и ушибаться о мебель. Распахнул дверь, вывел ее в коридор мимо двух гномов-стражников, которые теперь круглосуточно находились при его покоях, и повел по галерее — к ее собственным комнатам. Ветка шла, ног под собой не чуя. Отчего-то было невыносимо стыдно и неловко, уши горели. А она еще так сладко потягивалась и причмокивала — кровать Торина была очень, очень хороша. И так глубоко, как тут, она не могла спать очень давно.
— Я думал, ты проспишь до утра, — наконец сказал Торин. — Погасил весь свет, чтобы тебе не мешать.
— А я сколько проспала? — пролепетала Ветка.
— До полудня.
— И ты оставался со мной?..
— Мне тоже иногда отдохнуть не повредит.
Галереи не были пусты… и, конечно, Ветка увидела и Дис, наблюдающую с одного из внутренних балконов.
— Приведешь себя в порядок, приходи в кузни. Я буду ковать твою бляху, чужеземка Ольва Льюэнь, и затем Балин впишет тебя в скрижали Эребора как мою подданную. Если ты не передумала, — слова Торина падали, как капли раскаленного металла. — Будешь считаться не человеком заокраины, а гномкой Эребора.
Узбад распахнул дверь Веткиных покоев, но сам не вошел.
— Торин, — сказала Ветка, чуть не плача, — прости ради Эру, но что снова случилось? Ты не хочешь войти? Я понимаю, я как последняя дура заснула у тебя на руках…
— Не заснула. Потеряла сознание. Потом чуть очнулась, и вот затем заснула, — педантично сказал Торин. — Я и не думал, что пережитое тобой настолько существенно. Заходить к тебе? Нет. Только если ты позовешь.
— Торин! Объясни! — Ветка топнула ногой. — Зайди, я прошу тебя, не стой в дверях! Мне так страшно!
Торин перешагнул порог так, словно тот горел, и осторожно притворил за собой дверь.
— Ты говорила во сне, Ольва Льюэнь. И говорила не со мной.
— Я вообще ни с кем не говорила, я спала! Я никогда не говорю во сне!
— Я слышал то, что слышал, — коротко вздохнул король-под-горой. — Я лишь буду надеяться, что тебя хоть где-то и когда-то ожидает счастье.
— Не скажешь, что же именно я пробормотала такого ужасного?
— Нет. Думаю, не нужно. Отдыхай, Ольва, переодевайся, я иду в кузни.
И Торин покинул ее комнату, довольно громко хлопнув дверью. Со стены сорвался канделябр, сделанный из оленьих рогов. Ветка схватила ни в чем не повинный осветительный прибор и со злостью запустила в самый дальний угол.
***