«Нет, у нас медведи по углам мочатся!»
Шурка нехотя начал переводить: «На придворном театре дебютировала мадемуазель Жорж. Девица двадцати двух лет. Роста большого, прекрасная собой, волосы черные, оклад лица греческий, что вселяет в зрителей охоту ее видеть. Телодвижения ловки, игривы, приятны глазу».
– Это описание для полиции! – возмутилась актриса. – Я же ничего не украла!
– Только сердца публики! – В комнате некстати появился Дюпор.
– Пшел прочь! – Полковник подобрал с полу сапог и швырнул в танцовщика.
– Жоржина, я не буду этого терпеть! – вспылил тот.
– Не терпи, – равнодушно отозвалась дива.
Дюпор смерил Шурку взглядом каннибала и спрятался за дверью.
– Продолжать? «Многие замечали, будто она слишком уж протяжно говорит, даже поет строфы. Надо предупредить наших молоденьких актрис, чтобы они с осторожностью перенимали сию манеру. А то иная пропоет нам трагедию на голос».
– Варвар! Негодяй! – взорвалась Жорж. – Пусть заткнет себе пасть «игривыми телодвижениями»!
Она зарычала, как тигрица, и рванула на себе плащ. Ткань затрещала. Прибежала горничная, стала собирать осыпавшиеся пуговицы.
– А ты что здесь разлегся?
– Душа моя, – упавшим голосом сказал Бенкендорф, делая горничной отчаянные знаки удалиться. – Что тебе говорил государь?
Черные брови актрисы гневно сошлись над переносицей.
– Ревновать? Что ж, давай посчитаем! Твои измены на мои. Не хочешь? Думаешь, я не знаю про обещание, которое ты дал вдовствующей императрице? – ее ноздри раздувались, глаза блистали. – Решай сразу. Оставайся или уходи. И забери с собой сцены и пустые бутылки!
Разве он устраивал сцены? Ну выпил, было. Так кто б не надрался?
Полковник поплелся собирать разбросанные по полу штофы.
– Идите, распорядитесь, чтобы внесли цветы, – кинула ему в спину Жорж. – Ваш царь задал мне вопросы, ответы на которые я заучивала в Париже, под диктовку моего императора. В понедельник я еду в Петергоф. Частным образом.
Глава 11. На цепи
Осень 1808 года. Петербург.
Любовники поселились в апартаментах на углу Мойки и Невского проспекта, которые сдавал миллионщик Косиковский. Вернее, Шурка переехал к Жорж. Это была капитуляция. Белый флаг.
Они выезжали вместе, вместе принимали. Держались, как муж и жена. В тех домах, где ей было отказано, больше не появлялся Бенкендорф. В глаза ему завидовали, восхищались смелостью. За глаза смеялись, жалели, называли чувства заблуждением.
Ах, откуда им знать!
Он каждый раз с ума сходил, когда прима уезжала во дворец. Но это случалось все реже. Император был с ней любезен и только. Зазвав первую актрису Франции в Петербург, Александр Павлович отдалил ее на расстояние вытянутой руки. В любой момент приблизит. Если пожелает.
Это устраивало всех, но с каждым днем становилось все понятнее: государь ведет свою игру из улыбок и умолчаний, из намеков и несбывшихся надежд.
– Ты все же должна рассказать мне, о чем говорила с его величеством, – осторожно настаивал Бенкендорф.
– Да, боже мой! О чем же, кроме его сестры? – наконец сдалась Жоржина. – Мой император еще в Тильзите просил царя отдать ему великую княжну Катрин.
– Екатерину Павловну? – И в страшном сне полковнику бы не привиделось такое развитие событий.
– Он намерен развестись с бедняжкой Жозефиной, – пояснила актриса. – У них нет детей. И жениться на принцессе из старого европейского дома. Основать династию.
Эти сведения потрясли Бенкендорфа. Все еще хуже, чем он предполагал!