– Вы сейчас же, без промедления, поклянетесь мне честью не соединяться с актрисой узами брака. И сдержите слово, – с нажимом произнесла Мария Федоровна. – Как сдержали обещание не играть.
Она ласково взяла Шурку за руку, ощущая себя одновременно и его ангелом-хранителем, и палачом.
– За это я оплачу ваши долги в Париже.
Удар был ниже пояса. Гора с плеч! Предложение, от которого нельзя отказаться.
Полковник обреченно склонил голову.
На сем аудиенция закончилась. Следовало ехать в «Дю Нор» и там, улучив минуту, сообщить Жорж о страшном. Последует ли разрыв? Во всяком случае, ссора.
Но в отеле полным ходом шла репетиция.
– Я буду играть! – Жоржина повисла у него на шее. В репертуар придворного театра специально для нее ввели «Меропу». – В пятницу! В Павловске! У них, оказывается, есть французская труппа.
– Конечно, есть.
– Но я не знала! Я думала, как буду долбить роли на русском?
Огорчать ее сейчас не следовало. Тем более что Жоржина относилась к своим обязанностям очень серьезно. Она по новой проходила роль, которую уже играла пару лет назад в Париже. Расспрашивала приехавших из Павловска актеров, что любит русская публика. Но те хлопали глазами: русская? При дворе есть русские?
Бросив их, Жоржина вернулась к делу, и вечер протек как один час под ее божественную декламацию.
– А костюмы? – всполошилась она.
– Закутаешься во что-нибудь! – беспечно бросил проходивший мимо Дюпор. Он грыз яблоко и откровенно потешался над ее волнением.
Этот парень начинал всерьез раздражать полковника. Но удар, который ожидал Александра Христофоровича в пятницу, ни с чем невозможно было сравнить.
Павловск – тихий, семейный, домашний даже для свиты – наполнился народом. Все мечтали видеть украденную шпионку, великую актрису, любовницу Бонапарта, бежавшую от него в Россию. Уже говорили дурно об ее вкусе, декламации и даже красоте. Уже распространились слухи, будто Жоржина прислана Наполеоном соблазнить царя и скрепить узы тильзитской дружбы. Уже потерявшие голову от патриотических метаний офицеры свиты готовились освистать, а самые отчаянные – даже стрелять из пистолета в тигрицу!
Все это Бенкендорф слышал вкупе с самыми дикими измышлениями на свой счет. Его причисляли к партии бонапартистов и винили в смертных грехах. Хуже всего, что судачили за глаза и полковник не мог отвечать честным вызовом череде зубоскалов и сплетников.
Мария Федоровна хранила гробовое молчание. Жоржина ничего не слышала, огражденная двойной глухотой: языка и погружения в роль. Не ему было развеивать золотой сон ее неведения. Тем более – Шурка знал – после первой же премьеры она восторжествует над врагами. Талант всегда побеждает! Как только они увидят ее, они застынут, разинув рты. А потом будут ползать на коленях перед великой актрисой и обзавидуются ему – хоть какое утешение! Все, кто сейчас корчит рожи, придут на поклон. И засыплют ее подарками. Сегодня она выступает в венце из фольги, а завтра даже на сцену наденет золото.
Пятница кончилась ужасно.
Еще с четверга флигель-адъютанты получили список дежурств на следующий день, и Бенкендорф увидел свою фамилию в красивом чернильном столбике напротив Каменноостровского дворца.
– Это какая-то ошибка! – Он хотел идти жаловаться самому государю. – Завтра спектакль!
Но генерал-адъютант граф Петр Волконский, близкий друг императора, взял полковника за руку и с добродушной улыбкой отвел к окну.
Петрохана знали все. Горой мышц он напоминал Нея. Но у Волконского имелась еще и мышца во лбу, которой Господь явно обделил Храбрейшего из храбрых.
– Подумайте хорошенько, – сказал генерал-адъютант, – прежде чем поднимать шум. Зачем вас не назначили в Павловск? И почему именно вы должны избежать спектакля?
Бенкендорф похолодел. Его намеренно удаляли. Жорж привезена. Миссия исполнена. Теперь она произведет впечатление на августейшую семью и останется вечером для разговора с императором.
Что он, в сущности, мог сказать? Что поделать? Жоржина прибыла именно для таких бесед.
Петрохан с пониманием смотрел на Шурку. И ничего не говорил. Отчаяние ясно отражалось на лице флигель-адъютанта. Но никто ничем не мог ему помочь.
Кажется, во времена баронов и замков это называлось правом первой ночи. Некоторые помещики в глуши до сих пор пользуются своими крестьянками, прежде чем отпустить под венец. Без закона, конечно. Но кто им указ?
Александр Христофорович еле выдержал день до конца. На него поглядывали косо, с немым торжеством. А у адъютанта не хватало сил даже скрывать горе.
Вечером понесся в «Дю Нор». Переполошил Жоржину и ее помощников. Стоял на коленях, молил быть… скромной. Если бы она была скромной, никогда не поднялась бы на сцену! Не нашла покровительства Наполеона. Не приехала в Россию. Да и сам полковник разве обратил бы на нее внимание?