А на следующий день ему принесли записку от Жоржины, которая, оказывается, обитала этажом выше, в той же угловой башне с витой, внешней лестницей. Поздравив себя, Бенкендорф понесся через три ступеньки. От него требовали немедленно явиться и понести кару за поведение пьяного слуги, который вчера перепутал пролеты и пытался вломиться в покои актрисы.
Александр Христофорович мчался с такой скоростью, что даже не успел испугаться: а вдруг вблизи его идеал вовсе не такой, как на сцене? Ведь, говорят, и статуя Афины Паллады имела идеальные пропорции, только вознесенная высоко над толпой. Пока она лежала на земле, прохожие удивлялись, зачем Фидий сделал ей неправильные черты лица.
Увидев живую Жорж, полковник мог сказать только, что она еще больше и еще прекраснее. Но вовсе не так грозна. Он воображал Кибеллу в короне с башнями, Немезиду с ручным львом на цепи. А нашел капризную диву, полулежавшую на изогнутой кушетке.
– Ваш слуга – наглец. Надеюсь, вы примерно накажете этого болвана?
Она протянула руку для поцелуя, и, коснувшись губами маленьких нежных пальцев, Бенкендорф понял, что отныне сам будет львом с медными когтями у ее ложа. Но эту милость предстояло заслужить.
– Так вы его поколотите? – губы Жорж сложились в кровожадную усмешку. – Он нас всех перепугал.
– Мадемуазель, я выбраню его, но было бы жестоко гнать негодяя со двора. Ведь лишь его выходке я обязан счастьем видеть вас.
– Галантно, – произнесла актриса, убирая руку, – но ничего не стоит. В наказание я запрещаю вам видеть меня наедине и искать со мной встречи в Париже.
Только дурак не понял бы, что его дразнят. А у Бенкендорфа чуть сердце не выпало из груди. Он совершенно одурел, даже не попытался нарушить слова и вновь посетить актрису. В городе ходил на спектакли и посылал страстные записки в букетах роз, надеясь, что их заметят среди сотен таких же.
Теперь выходило: зря. Жорж ждала более напористых действий.
В середине ноября в Париж вернулась гвардия, топавшая от Тильзита своим ходом. Весь город собрался ее встречать. Слепые прозревали, чтобы видеть. Безногие отбрасывали костыли, чтобы участвовать в великолепном празднике, который давали Сенат и Магистрат на Елисейских Полях. Толпы храбрецов прошагали всю Германию, разбили Пруссию, восстановили Польшу и заставили Россию подписать мир вблизи ее границ!
Для каждого солдата было приготовлено угощение на особом столике. Толпа бесновалась от гордости. Вражеские знамена опущенными пронесли по улицам. Имелись и наши, а потому посольство погрузилось в траур, хотя вынуждено было присутствовать и протокольно ликовать.
Накануне Бенкендорфа посетил капитан Жубер. Он служил гвардейским артиллеристом и тоже вступал в город с остальными полками, хотя и приехал раньше, отправленный в эскорт. Ему хотелось пригласить нового друга на торжество, чтобы всласть похвастать и ротой, и пушками. Посему Жубер набрался наглости и заявился в отель «Теллюссон» на улице Чарутти, был остановлен швейцаром и устроил форменную гасконаду[85] у дверей: как смеют задерживать доблестного офицера, героя империи!
– Александр Христофорович, вас там какой-то…
Бенкендорф уже перескакивал через ступеньку. Не приведи бог, Жуберу намнут загривок – он в своем искреннем желании сделать приятное этого не заслужил.
– Проходите, друг мой! Простите этих остолопов!
Капитан переступил порог. И вдруг смешался, что с южными крикунами происходит нечасто. Он и представить себе не мог, что в мире бывает такая роскошь! Отель «Теллюссон» олицетворял расположение Бонапарта к русскому посольству. На мраморных ступенях громоздились кадки с тропическими пальмами. Стулья и диваны были крыты не шелком, а леопардовыми шкурами. В медных треножниках чадили ароматические масла, чей запах не выветривался даже ночью.
Жубер стоял как громом пораженный и только поворачивался вокруг своей оси.
– Друг мой, вы напоминаете флюгер, – Бенкендорф взял его за локоть. – Пойдемте ко мне в комнату.
– Нет. Я эта… лучше в другой раз… Я… Ах, черт возьми! Говорят, это старый дом Мюрата?
Полковник кивнул.
– Вот оно как, – Жубер вспотел и неуютно чувствовал себя в красных шерстяных штанах. – А мы-то…
Он не стал договаривать, потому что и сам не знал, что именно его возмущает. Мюрат – король, зять императора, к тому же великий маршал. Сколько побед! Сколько славы! И все же было что-то непоправимо грустное в том, как двадцать лет назад они перевернули мир, а сегодня все вернулось на круги своя еще более бесстыдной роскошью для одних и оторванными в бою руками-ногами для других.
Горечь обмана отразилась на глупом, до сей минуты довольном лице Жубера. В довершение ко всему на площадке лестницы появился кто-то из секретарей и позвал:
– Граф[86], посол требует вас немедленно. Спрашивает, где вы застряли?
– Граф? – протянул бедняга-артиллерист. – Граф? А я, вот дурак! – Он со всей силой ударил себя кулаком в лоб и повернулся к выходу. Бенкендорф успел поймать его за рукав.
– Жубер! Что вас смутило? Мой титул? Я не виноват, родившись графом, и надеюсь, вы не прикатите сюда гильотину?
Помимо воли капитан прыснул.
– Мы оба солдаты. И вы не откажете мне в дружбе только потому, что ваш император не поселил нас в трактире.
– Черт возьми! – артиллерист готов был утешиться. – А вы славный малый! Я-то шел вас пригласить на завтрашний праздник, и мы с ребятами хотели засесть потом в кафе «Режанс», ну там, где шахматы. Хотя мы, конечно, не в шахматы намерены играть… Фу ты, все в голове смешалось! Приходите, ведь только у меня есть русский друг!
[85] Гасконада – наглая выходка в стиле гасконцев, бравада, фанфаронада.
[86] А. Х. Бенкендорф имел право на родовой титул, принадлежавший еще выходцам из Саксонии, но в России им почти не пользовался. Титул графа Российской империи он получил только в 1832 г.