– Что вы им скажете? – граф едва заметно сжал локоть адъютанта. – Не смотрите.
Он сам уставился на обивку кареты, будто не видел ее двести верст подряд. И только монотонный голос Нессельроде не изменился ни на одну ноту. Он все так же нудно бубнил, перекладывая один документ под другой, точно не замечая происходящего. Только достал из кармана платок и прикрыл им нос. Могло показаться, что секретарь не видит посла с адъютантом. На самом деле Карл Васильевич глубоко презирал обоих. Хуже институток!
Именно тогда Нессельроде навечно погубил себя в глазах товарища. Безотчетная гадливость – вот что Александр Христофорович испытывал к этой рептилии. И вскоре наградил секретаря обидным прозвищем Рыбий Глаз.
Теперь он ни при каких условиях не собирался предоставлять Карлу ни своих кредитов, ни своих знакомств.
– Очень жаль, что вы не хотите помочь, – вздохнул Нессельроде. – Тем не менее я вынужден настаивать. И, поверьте, у меня есть способ изменить ваше отношение.
«Полюбить – так королеву. Проиграть – так миллион!» Шурка предпочел бы выиграть. Но в Париже легче спустить деньги. И нужно быть очень везучим или очень богатым, чтобы не выйти из этого города голым. Ни той, ни другой добродетелью Бенкендорф не обладал. Он знал, что уступит соблазнам, как только встретит их, и заранее ликовал по этому поводу.
Одно портило картину – французы. Их вопиющее к небесам могущество!
При взгляде на беспечные толпы, наводнявшие Елисейские Поля, перекусывавшие в тысячах кафе на открытом воздухе, проливавшие на землю шамбертен и крошившие птицам красно-белые мазаринетки в обливной глазури, трудно было поверить в рассказы о голоде, терзавшем город всего лет пять назад. Говорили, что тогда люди ринулись по улицам к бойне и лизали кровь, вытекавшую за ворота по желобам. Эти очаровательные женщины? И их веселые поклонники? Полно! Да можно ли такое представить?
Каждое утро по улицам прогоняли стада быков. Зеленщицы надрывались от крика. Требуху за бесценок отдавали бродягам. Кофе с молоком пили как воду. Город откровенно жирел, да и остальная страна, по слухам, поднималась как на дрожжах. Мало кто задумывался, что деньги на расчистку дорог и строительство мостов – трофейные. Как картины из Италии. Или лошади из Пруссии. Чтобы жить, нужно воевать. И воевать удачно.
В Страсбург русское посольство въезжало через ворота, именовавшиеся Вратами Аустерлица. Еще на немецких землях французы вели себя как хозяева. Они действительно хотели мира. Ибо всех победили. И сделали свою родину госпожой Европы. Им казалось таким естественным, что весь мир с ними согласен. Особенно русские. Ведь их молодой царь так любит своего брата – французского императора!
Посольство везли, не давая ни на шаг уклониться в сторону. Но и без этого было видно, что шоссе расчищены от волчцов, которыми поросли в дни революции. На реках порты и гавани, заиленные и засыпанные песком, теперь приводились в порядок. Как сказали сопровождающие, император оплачивал общественные работы для 50 тысяч человек, которые каждый день благословляли его имя.
– Вы не поверите, дорогой друг, что здесь было раньше!
Бенкендорф сошелся с капитаном Жубером из почетного эскорта и теперь с любопытством выслушивал его разглагольствования. Жубер был маленький, черный, очень подвижный болтун, способный уговорить кого угодно купить двадцатилетнюю лошадь или обменять золотой луидор на ассигнации[84]. Словом, настоящий южанин с усищами, как у жука, и бараньей шапкой вместо волос. Он восхищался Францией, Бонапартом, строго после него Мюратом и самим собой. Счастливое дитя эгоизма! Впрочем, парень добродушный. На словах готовый покорить вселенную, а на деле мечтавший поскорее вернуться в Тулузу к жене и пятерым ребятишкам.
Александр Христофорович сразу смирился с тем, что Жуберу нужен слушатель, а не собеседник, и умел к месту мычать и удивляться, чем купил сердце простодушного капитана. Это было выгодно, ибо русский друг без видимого любопытства узнал у приятеля тысячи важных мелочей. Благослови, Бог, любовниц, приучивших Шурку слушать! Ибо Жубер, как женщина, загорался и сразу остывал, рассыпая пыл искрами красноречия.
– При королях за дорогами следили! Да зря! Встретятся одна-две старухи на ослах, и только. Кому нужны шоссе без торговли? Но когда путей не стало, – Жубер страшно завращал глазами, – вдруг выяснилось, что всем надо куда-то ехать.
«Какое откровение!»
– И вот садитесь вы в дилижанс. Пускаетесь в путь. Двигаетесь только по обочинам. Там где камень, еще римский! Но в центре и его нет! В паре лье от Парижа сворачиваете на поле. Вязнете по спицы. Всех выгоняют на воздух. Дамы визжат, но терпят. Платья в грязи, ноги мокрые. Мужчины толкают экипаж часа два безрезультатно. Наконец, лошади, надорвавшись, вытаскивают проклятый рыдван. Все садятся. Едут еще часа три. На горизонте лес. Вы достаете пистолеты. Другие – ружье или палаш. Но что толку? Разбойников все равно больше. И появляются они внезапно. Ближе к чаще. Вы кричите, ругаетесь, доказываете, что у вас ничего нет. Женщинам задирают юбки. Узлы вспороты. Деньги отобраны. Редко кто решается защищать себя. У того луидоры зашиты в пояс. Этот проглотил свое золото и если раньше боялся отойти за куст, то теперь наложил в штаны! Ха-ха! Все побиты. Ограблены. Если встретился чиновник или кюре, зарезаны. И вы благополучно едете дальше. Заметьте, благополучно! – Жубер моргал карими ресницами, всем видом показывая неодобрение. – А шуаны?
– Кто? – осторожно подал голос Бенкендорф.
На лице капитана отразилось презрение: «Вот провинциал!» Но все же ему не терпелось рассказать.
– Ужасные люди! Сторонники короля! У них были целые отряды. С офицерами, флагами, музыкой. Вообразите, в Париже Директория или Консулат, а в двадцати лье… О, Боже! Белые знамена с лилиями, флейты и барабаны. Разворачивают линию из солдат, опускают штыки и идут, чеканя шаг, на деревню или маленький городок. Только император сумел с ними сладить! Войска, жандармы – все отступились. Но его величество воззрел. И воцарился порядок.
Шурка уже привык, что французы при каждом удобном случае повторяют: «Vive l’Empereur!» – как раньше: «Хвала Господу!» Да здравствует Наполеон! Он починил дороги! Преобразовал почты! Переустроил земледелие! Наладил финансы! Очистил государственную машину от коррупции! Et setera, et setera, et setera… На все лады.
А мимо по дороге тащились пленные. На сей раз пруссаки.
– Послушайте, ведь это бесчеловечно! – наконец восстал Бенкендорф. – Зачем бить их прикладами? Они без сил и не пойдут быстрее!
Жубер воззрился на нового друга с крайним удивлением. Французы не питали ненависти к русским. Другое дело – англичане, немцы или испанцы – старые враги. А русские – что за зверь? Живут далеко, дерутся храбро (конечно, ничто не сравнится с доблестью императора!), но с ними можно иметь дело. Прямодушные варвары! Почему они заступаются за пруссаков?
– Это же немцы! – возмутился Жубер. – Сколько они здесь разоряли и грабили?
Александр Христофорович взялся рукой за горло.
– Заедем-ка лучше вон в тот кабак, – предложил капитан, – выпьем шамбертена. Любимое вино императора!
В Париже русское посольство для начала разместилось в отеле «Бетельер» – «Лодочница». Который остряки тут же перекрестили в «Бель бетельер» – «Прекрасную лодочницу». Стояли двадцатые числа октября, и вся Сена напротив Нового Моста, куда выходили окна гостиницы, еще по-летнему была запружена легкими суденышками. Их разноцветные паруса мелькали перед глазами, как юбки гуляющих по набережной красавиц.
В Париже, казалось, пропадало деление на дам и женщин, на светских и простолюдинок. По манерам и платью можно было поручиться за благородство избранницы, а назавтра узнать, что она певица или дочь булочника. Путаница воцарилась в головах молодых дипломатов, и они без зазрения совести пустились на поиски легкой любви в аллеях Пале-Рояля, где чистенькие с виду барышни предлагали ее по сходной цене.
Эти длинноногие девочки в колониальных тюрбанах на головах резко отличались от крестьянок, привозивших в город тыквы и битую птицу. Те носили деревянные сабо, а плечи перетягивали клетчатыми шотландскими косынками. И вместо сдачи обслуживали клиентов прямо на траве, между матерчатыми навесами своих передвижных прилавков. Каждый проходящий мог бесплатно еще и поглазеть на цирк, от чего непривычные к здешним нравам дипломаты отнюдь не отказывались.
[84] Луидор – старая дореволюционная золотая монета весом 5–6 граммов золота. Чеканилась с 1640 по 1795 год. Уже в следующем году золотой луидор достоинством в 20 франков обменивался на 5300 франков бумажными ассигнациями, которые обесценивались с невероятной быстротой.