– Почему не счет в банке? – насмешливо осведомился товарищ.
– Лучше ваши связи, – парировал очкастый.
Они разговаривали в открытую. Отчего взаимное нерасположение становилось только очевиднее.
Трудно было представить двух более несхожих людей. Один, высокий и худой, даже костлявый, бесцветностью лица походил на моль, которую хозяйка чудом не прибила, перетряхивая шубу по весне. Второй, маленький, юркий, смуглый и носатый, напоминал попугая. В его черных глазах, увеличенных до неправдоподобия толстыми стеклами окуляров, дремала безмятежность южной ночи. Мало кто замечал, что на самом деле они лишены не только теплоты, но и всякого выражения.
– Никогда не поверю, будто государь вместе с инструкциями не снабдил вас нужной суммой.
Собеседник поморщился.
– Наши казенные средства хороши только для недорогих борделей. Я же встречаюсь с господином Талейраном в игорных домах высшего разряда. У графини Тышкевич, например.
– Займите, – равнодушно протянул товарищ.
Носатый скрипнул зубами. Признание было унизительным: ему никто не стал бы открывать кредит. Но именно он – скромный труженик, бумажный червячок, чернильная душонка – был едва ли не главным действующим лицом русского посольства. Незаметный, вкрадчивый, возведший аккуратность в принцип, а профессионализм – в перводвигатель Вселенной, Карл Васильевич Нессельроде поднимался по дипломатической лестнице, преодолевая каждую ступень с заметным усердием. Его отец был послом в Лиссабоне, а мать – португальской баронессой. Но Нессельроде всеми силами показывал, что опирается только на себя. И много выигрывал от этого. По рождению он принадлежал к высшей бюрократии. Тем не менее его считали парвеню, с самого начала предполагая, что для «приказного» совесть – недопустимая роскошь.
– Поймите, за каждым шагом министра иностранных дел следят. Мы можем встречаться только за карточным столом…
– А вы не преувеличиваете усердие Фуше? – Бенкендорф прищурился. – У страха глаза велики.
Карл Васильевич поморщился. Они были одних лет, но сколько же наивной спеси, самоуверенности, дилетантства демонстрировал его товарищ!
– Взгляните на тот стол, – попросил Нессельроде. – Этот ленивый детина уже час потягивает одну чашечку. Не жарковато ли для шоколада? А знаете, почему он не закажет мороженого? Министерство полиции заранее оплатило прейскурант для своих сотрудников. На год вперед. Вне зависимости от погоды…
Товарищ с интересом воззрился на посетителя за соседним столом. Отчего тот занервничал, подавился горячим глотком и покраснел до ушей.
– Нет-нет, – взмолился Нессельроде. – Вы спугнете его, а нового мы можем не распознать. Да и ваша «козочка» уж слишком усердно вертится возле нас.
Бенкендорф победно покрутил ус. Уж он-то знал, зачем женщины пускаются вокруг него в хороводы.
Карл Васильевич обреченно вздохнул. Товарищ не понимал самых элементарных вещей. И понимать не хотел! Его считали баловнем судьбы, аристократом, чей графский титул был вывезен предками с родины в Лифляндию, а потом в Россию. Великосветские манеры открывали перед ним двери салонов Сен-Жерменского предместья, а репутация – карманы обитателей банкирского шоссе д’Антен. Пресыщенные дамы из окружения императрицы Жозефины слетались попробовать непривычного лакомства и передавали новичка с рук на руки, из объятий в объятия. Они перезнакомили его с половиной города, укутали связями, окружили нужными людьми. Ах, если бы половина этого везения досталась Карлу!
– Мы делаем одно дело, – убеждал он.
– У вас своя миссия. У меня своя, – возражал остолоп. – Ведь я не спрашиваю, что именно вы обсуждаете с Талейраном. Вам не подозрительно, что министр иностранных дел вдруг изменил Бонапарту и продался нам?
– Я лишь исполняю приказы государя. Так вы мне поможете?
– С какой стати? – Бенкендорф откровенно издевался.
Он терпеть не мог советника посольства, но это была не горячая ненависть, а отвращение солдата к вше. То, что этой вше доверили тайные переговоры, оскорбляло честную душу Шурки. Вот такие крючкотворы неизменно проигрывали в кабинетах войны, уже выигранные на поле боя. Растворяли победы, купленные кровью, в море чернил…
Особенно остро Бенкендорф ощутил неприязнь в Люневиле, по дороге в Париж. Толстой пригласил секретаря к себе в карету, чтобы уточнить кое-что в документах. Нессельроде пришел с поклонами и самыми заискивающими улыбками. Сел напротив посла и зашуршал бумагами. Александр Христофорович зевнул и уставился в окно. Ему было скучно, он слабо понимал дипломатические термины.
Экипаж уже подъезжал к городу. Поля продолжали зеленеть, и, казалось, на дворе не октябрь, а июль. Словно посольский поезд, миновав Померанию, вкатил обратно в лето. Еще цвела акация. Желтые шпалеры кустов держали дорогу в вечной тени, и можно было даже в полдень не опускать занавески на окнах кареты.
О, бель Франс! Есть ли хоть один путешественник, не готовый кричать от восторга, пересекая твои границы?
Оказалось, есть.
Шурка даже поперхнулся собственным дыханием. По дороге брели пленные. Свои. Резкий звук русской речи ударил Бенкендорфа по ушам. Он уже расслабился, уже подружился с офицерами почетного эскорта. И вдруг… Понурые, оборванные, в сапогах без подошв, в опорках, многие босиком.
Происходил размен: наши отдали французов, Наполеон вернул тех, кто очутился у него после Эйлау и Фридланда. Но не всех. Часть осталась за ним как страховка от непредсказуемых действий русского друга. Побежденные вынуждены были терпеть. А победители могли себе позволить.
Раненые, контуженые люди тупо переставляли ноги и, даже завидев посольский поезд, окруженный блестящей французской свитой, не проявили особого интереса. Понукаемые конвоирами, они подались к обочине и, с трудом переводя дыхание, выплевывали короткие ругательства в адрес соотечественников.
Карета ехала через частокол «матери». И еще через запах – вонь немытых человеческих тел и прокисших в крови бинтов. Кого другого бы замутило. А Бенкендорф покрылся мертвенной бледностью и попытался дернуть за ручку двери.