Он сумел нанести несколько точных уколов Потоцкому в торс. Но ни одного опасного. Зато рубящий удар, принятый графом на верхнюю треть шпаги, оказался столь сильным, что переломил клинок.
– У вас есть другое оружие? Я подожду, – теперь уже Шурка играл в благородство.
Граф замотал головой, взвыл, как раненый вепрь, и, забыв про правила, ринулся на врага с обломком шпаги. Бенкендорф вовремя отскочил. Его всерьез начинал тревожить вопрос: а что будет с Яной, если он победит? Не в том смысле, что она останется вдовой. Была нужда убивать идиота!
Если Потоцкий восторжествует, его честь будет омыта в крови врага. И между супругами возможно примирение.
Если же Бенкендорф еще сильнее унизит графа, ни о каком мире не встанет даже вопрос. Женщины думают, что мужчин заботит их неверность. Пустое. Все заняты только собственным самолюбием. Когда оно в безопасности, каким только сильным и благородным не покажет себя герой! Когда попрано, жена первая ответит за это.
Бенкендорф уже примеривался, как бы ему так выставить плечо, чтобы получить не самый серьезный удар, выронить шпагу и подарить победу ничего не подозревающему графу. Но в этот момент заметил, что за кустами на краю поляны что-то блестит. Из густой зелени выглядывало вороненое дуло ружья.
Эх, парень! Подстраховался.
Александр Христофорович без труда отбил еще пару ударов сломанного клинка и резко, без пощады хлестнул нападавшего по кисти правой руки. Шпага выпала.
– Сдавайтесь. И прикажите своим людям опустить ружья.
– Ни за что! Стреляйте! – закричал Потоцкий голосом, переходящим в сип.
Выстрел грянул над самой головой. Второй задел Шурке бедро. Но в этот момент в кустах началась какая-то неразбериха, точно туда вломилось стадо лосей. С громким воплем: «Наших бьют!» – на поляну выскочил отец-командир. Оказывается, и противная сторона наблюдала за схваткой! За Толстым следовала заметная доля дипломатической миссии. Главным образом не штатские, конечно.
– Мы слышали шум, – театрально заявил граф. Он и правда ощущал себя на сцене, раскрасневшийся, довольный собой и сразу помолодевший лет на десять. Бенкендорф представил этого удальца и красавца во дни лихой юности, где-нибудь под Очаковом или Измаилом.
– Дуэли запрещены, – бодро сообщил Толстой, разглядывая противников. – Но тут, я вижу, смертоубийства не было? Вы, молодой человек, – обратился он к оскорбленному мужу, – поедете с нами. Я вручу вас прусским властям на границе. А вы, Александр Христофорович, арестованы, сдайте шпагу.
От Шурки не укрылся довольный блеск в глазах Потоцкого. Держи карман! Дело не окончится даже письмом государю. Оба врага живы. Дуэль можно считать несостоявшейся.
Полковник протянул командиру шпагу эфесом вперед.
– Жаль, красивая была игрушка, – Толстой поднял из травы обломок клинка Потоцкого. – В Париже закажу себе такую гарду. – Он обернулся к Бенкендорфу: – Ступайте, голубчик, в карету. Арест будете отбывать там.
Глава 4. Париж
Осень 1807 г. Франция.
Последние числа ноября пришли в Париж порывом жары. Почти египетской. Над бульварами кружили воронки пыли, поднятые сухим, обжигающим ветром. Остряки называли каждый прожитый день битвой у пирамид[82].
К полудню улицы пустели, и лишь в кафе под полосатыми маркизами собиралась публика. Еще больше людей искало уединения на каштановых аллеях Пале-Рояля. Фонтан пересох, пушка палила в шесть вместо двенадцати, когда солнце начинало путь с эмалевого, грязно-голубого неба к расплавленному горизонту.
В одну из таких пятниц двое молодых людей сидели на летней террасе кафе «Фраскати» и наблюдали, как нарядная публика в поисках тени слоняется от одного навеса к другому. Их круглый столик засыпали жухлые цветы глицинии, и девушка в длинном переднике, туго перетягивавшем грудь, то и дело сметала мусор чистой тряпицей себе в подол. При этом она грациозно приподнимала край глазетового платья, демонстрируя изящную ножку в туфельке с трехцветным республиканским помпоном.
– Какая козочка, – вздохнул один из посетителей, вытирая пот со лба.
Второй неодобрительно покосился на товарища и заерзал.
– Я вас умоляю, Александр Христофорович, мы говорим о серьезных вещах…
Собеседник смерил его презрительным взглядом.
– Мы говорим о деньгах. Если их, конечно, можно назвать серьезными.
Оба уставились друг на друга, едва сдерживая неприязнь. В иное время они не решились бы разделить трапезу. Один считал другого неразборчивым и опасался за пищеварение. В ответ его самого подозревали в намерении подлить цикуту.
Но сейчас перед спутниками мирно стояла бутылка шабли. В вазочках плавилось мороженое с воткнутыми вафельными кокардами. Есть по жаре не хотелось. Но и сидеть просто так не принято. Им принесли ведерко льда и кувшин с нарезанными лимонными дольками.
– Я слушаю вас, Карл Васильевич. – Неразборчивый любитель «козочек» взял серебряные щипцы и начал укладывать лед в кувшин. – Сколько?
– Двести наполеондоров[83]. – Собеседник снял круглые очки, отчего его лицо приобрело выражение фальшивой беспомощности. – Или триста. Ассигнации не нужны.
[82] Битва у пирамид – крупное сражение, выигранное Наполеоном в ходе Египетской кампании 1798–1801 гг. 21 июля 1798 г. французская армия в составе 20 тыс. чел. одержала победу над 60-тысячной объединенной турецко-египетской армией (Египет в тот момент входил в состав Оттоманской империи).
[83] Наполеондор – французская золотая монета достоинством в 20 франков, содержавшая почти 6 граммов чистого золота. Название произошло от изображения на монете профиля Наполеона I. Тогда же был введен в обращение серебряный франк весом в 5 граммов серебра.