Справа от лагеря французов донеслись крики. Там тоже шел бой. Кто его начал? С другой стороны крепости наконец вынырнули из коричневой жижи пехотинцы Бюлова. Старик не выдержал благоразумного сидения за Ваалем. Пришел. И где ваши 18 тысяч? Где Молодая гвардия?
Бреда была вторично освобождена. Теперь окончательно. Неприятель отступил под угрозой все тех же мифических англичан, которые вот-вот помогут городу. Говорят, они наконец справились с ветром и повалили на берег. Шутка?
Бенкендорфу было уже все равно. Возвращение из рейда – встреча с реальностью. Государь и жестом не показал, что знал о планах генерал-майора. Голое самоуправство. Так освобождение Голландии и было трактовано британским союзникам. Но теперь уже, коль случилось, русские войска останутся и разовьют удар. Что же до командира авангарда, то его не будут судить за ослушание. И даже не разжалуют, хотя могли бы. Но награда уменьшится – Владимир 2-й степени. А ведь за целую страну следовала бы, если не голубая, то уж точно красная кавалерия[70].
По контрасту щедрой рукой отвалили союзники. Бюлов настоял, и прусский король дал Шурке Красного Орла высшей степени. Высшая степень Ордена Меча от шведов. Золотая сабля из Англии. И золотая же шпага круглолицего Вильгельма – «За Амстердам и Бреду». Туляки получили для полка наградные трубы, на которых гравер выточил дату вступления в голландскую столицу и Шуркино гордое имя. Это и было истинное признание государя. Тихомолком. Для своих.
Русские войска двигались на Арнгейм, надеясь перейти Рейн. Льды несло с такой скоростью, что мосты несколько раз срывало. Винценгероде, ждавший отряд в Дюссельдорфе, решил, что зарвавшийся генерал-майор просто не хочет сдавать команду. Он нетерпеливо потоптался на месте и прислал приказ: отдать авангард.
Прочитав слова: «в более опытные руки» – Шурка передернул плечами. Скривился, но не возразил. Казаки давили слезу, Бюхна плакал, не стесняясь. Шмыгали носами гусары и егеря. Только когда все ушли, командир позволил себе взвыть. Сухо, одним горлом.
Совершенно один он отправился следом за войсками.
Эпилог
Весна 1821 года. Петербург.
Елизавета Андреевна закрыла тетрадь и в глубокой задумчивости уставилась перед собой. Его дневник лежал у нее на коленях. Руки до белизны в пальцах сжимали кожаную обложку, которая, кажется, и мокла, и коптилась и спала у хозяина под головой.
Неужели все?
Ни Олёнка, ни Би-би не осмеливались войти к матери. Та сидела, уронив лицо в ладони, и время от времени вздрагивала всем телом. Никому, никогда в жизни она так не верила! Но ведь знала, кто он такой. Еще когда выходила замуж. И все равно согласилась.
Шурка не раз спрашивал, почему? И она отшучивалась: «А у меня был выбор?» или «Пристал, как банный лист». Только однажды процедила, словно не желая отдавать: «Да полюбила я тебя, пса приблудного! Еще в Мокром». Это и была правда.
Она полюбила. А ее предали. Или знала не того человека, какой был на самом деле?
Елизавета Андреевна с наслаждением растравляла себе душу, не позволяя ни на минуту задуматься о чем-нибудь другом. О хозяйстве. О детях. Только Шурка с его паскудством занимал все мысли.
То, что у иной стало бы поводом побраниться да поцеловаться, у нее приняло размеры вселенской катастрофы. Ураган ревности, иссушающая обида, затопляющая тоска.
Лучше бы он умер! Молодая женщина спохватилась. А если бы умер? Ей стало бы легче? Безусловно. Она больше не хотела думать о них вместе, об обоих. Еще вчера было: о шестерых.
Ее семья как-то сама собой отодвинулась, оставив на сцене одну госпожу Бенкендорф с горем и обидами. А между тем сотни нитей – прочных и едва приметных – тянулись от каждого из них и прошивали души остальных. Рвать их она была не в праве.
Елизавета Андреевна не могла ни спать, ни есть. Ни сидеть, ни стоять. Наконец, измаявшись, поехала в Невский монастырь искать того монаха, который два года назад рассказал ей правду о Христофоре Ивановиче.
Теперь его осаждала целая толпа прихожанок. Они закручивали батюшку в водовороте салопов, юбок и шалей. Теснили и оттирали всякого постороннего. Галдели и домогались наставлений. Старичок не знал, куда деваться. Елизавета Андреевна попыталась протиснуться к нему, даже схватила за рукав. Но когда он повернулся, не смогла выдавить из себя ничего вразумительного, кроме:
– Я потеряла… потеряла…
– Читай правило о потерянной вещи, – поспешно бросил монах, потому что его снова закрутили, и какая-то тетка – купчиха, судя по простонародному платку, соседствовавшему с нитью скатного жемчуга на шее – вперлась как раз перед госпожой Бенкендорф, отодвинув ее крепкой кормой грузовой баржи.
В другое время Елизавета Андреевна вовсе не была беззащитна, но сейчас чувствовала себя такой растерянной, что не могла постоять за свои права.
С той злополучной минуты, как старуха Бибикова разродилась откровениями, ее бывшая сноха перестала молиться. Холод пробрал душу до костей. Ничто не откликалось, внятные прежде слова лишились смысла. Золой выпадали из губ. Рука не поднималась благословить детей.
Вместо этого Елизавета Андреевна, очнувшись от тревожного, дерганого сна, шла среди ночи босиком к большому зеркалу. Ставила свечу на стол. Стягивала рубашку, придирчиво рассматривала свое большое налитое тело и ненавидела каждую его пядь. Истощилось родами. Обвисло от кормлений. Расплылось и отяжелело. Она не нужна ему! Не нравится. Противна.
Ей хотелось закрыть дверь в свою комнату и выть в голос. Но вой не помог. И, вцепившись зубами в правило о потерянной вещи, госпожа Бенкендорф начала потихоньку выдавливать из себя то 50-й псалом, то Символ веры.
Лето – осень 1821 года. Западные губернии.
Тем временем ее «потерянная вещь» сама не могла себя найти.
Марш-бросок в западные губернии совершался под предлогом помощи австрийским союзникам в Италии. Но где мы, где Италия? Баловство одно.
Александр Христофорович знал, что их наказывают. За семеновцев. Разложились! Засахарились, как яблочные дольки в сиропе, от сладкой столичной жизни. Даже солдаты. Что говорить об офицерах?
[70] Голубая кавалерия – орден Андрея Первозванного. Красная кавалерия – орден Александра Невского.