– И что делать-то? – генерал развел руками. – Я домой хочу.
Это было сказано так просто, что собеседник рассмеялся.
– Вылезать будем. Останетесь на службу. Если ноги не отвалятся. Причаститесь с моими лапотниками. Примите за смирение. И не думайте, будто все тут же чудом образуется.
Александр Христофорович и в мыслях не держал.
Службу простоял тяжело. Переминался с ноги на ногу. Зевал. А минутами ему не хватало воздуха. Но, призвав на помощь образ вдовствующей императрицы, способной к четырехчасовому бдению, дотерпел до конца. Уже во время причастия чуть не подавился сухим кусочком просфоры, размоченным в вине. Как легко было в молодости, когда завтра умирать и полковой батюшка кладет тебе в рот серебряную ложку, вне зависимости от мирских различий.
– Она меня простит?
«И не раз», – про себя вздохнул отец Зосима.
В субботу под окнами дома на Морской застучали колеса двуколки. Не успел управитель доложить – а Елизавета Андреевна без мужа не принимала – как в комнату вступила высоченная… высочайшая гостья.
Госпожа Бенкендорф только охнула и с шумом плотного камердукового платья опустилась к ногам вдовствующей императрицы. Мария Федоровна обозрела окрест быстрым цепким взглядом, не упустила ни пыли, ни беспорядка, неодобрительно покачала головой и с укором уставилась на мадам Вальмон. Плачете, значит?
– Я не думала, что женщина с таким опытом и с такой житейской стойкостью позволит себе впасть в отчаяние, – строго произнесла царица-мать, скидывая с плеч клетчатый, по английской моде, плащ и бросая его рядом с шалью Елизаветы Андреевны на диван. – И почему, собственно? Потому что скаредной старухе вздумалось язвить ваше сердце?
В душе она ликовала: любит! Любит! Ее шалопая! Где бы он еще нашел такую?
– Вы думаете…
– …что бабушка ваших старших дочерей – жадная дрянь, – заявила августейшая гостья, грузно опускаясь в кресло. – Не простила вашему мужу полторы тысячи душ и московский дом. Сразу стал и плох, и развратен.
Елизавета Андреевна вспыхнула:
– Разве это неправда?
Вдовствующая императрица смерила ее долгим оценивающим взглядом. Строптивая девка! Настырная, гордая. Только себя и видит.
– А хоть бы и правда, – с вызовом бросила она. – Ты не городи обиду-то выше мужа. Твой долг – прощать.
Госпожа Бенкендорф задохнулась от негодования.
– А он? У него есть долг?
– Долг мужчины перед государем. – Мария Федоровна протянула молодой женщине руки, и та подалась вперед, трясясь всем телом. «Бедная девочка!» Царица не могла успокоить своих дочерей, выданных далеко за границу. Так хоть эту дуреху приголубить.
– Я вот и берегла мужа. И жалела. И слушала его негодования на мать, – начала она. – Родила одиннадцать детей. Похоронила многих. А как не смогла больше плодоносить, он, по совету врачей, прекратил со мной всякие сношения. И нашел помоложе. – Голос Марии Федоровны звучал горько, но бесцветно. Старая боль прорывалась в нем из-под спуда давно угасших угольев, которые пожилая дама, видит Бог, не хотела раздувать.
– И вы никогда…
– Бывало.
– А те женщины…
– Куда ж их девать?
Елизавета Андреевна не могла понять.
– В прощении много радости, – вздохнула гостья. – Уже никто не в силах тебя задеть. Плевки не долетают.
Госпожа Бенкендорф хотела привычно закусить губы, но чуть не вскрикнула. Кожа вокруг рта превратилась в сплошной синяк. Нет, она не может так просто забыть предательство.
– Это гордыня, – Мария Федоровна похлопала ее по плечу. – Думаешь, вот какая я хорошая. А ты спроси себя: хорошая?
Елизавета Андреевна чуть не топнула ногой. Чем она-то плоха? Разве не заслужила честного, заботливого, доброго?