Но вскоре Теофила показала себя. Видела она мужчин и поинтереснее. А Чернышев сдуру решил растолковать жене, какое он сокровище. Какого героя она не ценит! Чем досадил безмерно.
– Ваше Величество, – спросила как-то на рауте в австрийском посольстве Теофила. – Может ли развестись дама, которую супруг пытается убить?
– Безусловно, – откликнулся Александр, ведший графиню под руку.
– В таком случае я свободна! Ваш генерал-адъютант каждый день морит меня скукой, рассказывая о своих подвигах.
И в тот же вечер приказала собирать вещи – ехать в Париж.
Вот тут Александр Иванович сказал жене все, что так долго вертелось на языке.
– Да я твоих пшеков сотнями в Эльстере топил! – бушевал он. – Вот этими руками!
Теофила невозмутимо сидела за столом, ожидая позднего ужина. Но после упоминания о Лейпциге, где погибли тысячи ее соотечественников – как бы невзначай снова оказавшихся не на той стороне, – кусок не полез ей в горло.
– Я знала, что ты трус, – тихо сказала она по-французски. – И ничтожество. Да, кстати, в постели тоже.
Чернышев побагровел.
– Хорошо, что у нас нет детей, – невинным голосом продолжала Теофила. – А то пришлось бы, как щенят, в ведре топить. Не хочу от тебя ничего.
Громовой удар кулаком по столу и жалобный звон разбитой тарелки окончили разговор. Генерал без труда получил развод: за венчание со схизматиками Синод не держался.
Чернышев старался всеми силами забыть о случившемся. Но ему не позволили – кололи глаза, смеялись почти открыто. Не от всякого жена сбежит по такой веской причине: скука заела. Мордой в грязь и кого? Ловеласа, Казанову, Байрона – в одном лице.
Александр Иванович затосковал. Попытался побороть унижение еще большим бахвальством. Стал совсем невыносим, хотя все так же великолепен. Кровный жеребец перед бегами. А наездницы нет. Обидно.
Однажды на вечере у Белосельских, где благодаря дружбе Христофора Ивановича с хозяином дома бывали и Бенкендорфы, генерал-адъютант в очередной раз излагал подробности взятия прусской столицы, где, конечно, без его Летучего корпуса не обошлось. Но поскольку перед мысленным взором Чернышева собственная титаническая фигура затмевала все остальные, то и выходило: город, страну, всю Европу от корсиканского чудовище спас лично Александр Иванович. Ну и горстка казаков, пусть их.
Елизавета Андреевна сначала беспокойно поглядывала на мужа. Но, заметив, как тот стоически сохраняет серьезное лицо, решила: не ее дело. И продолжала мужественно внимать всему, что не дослушала злополучная Теофила.
В этот момент дверь приоткрылась, и в гостиную проскользнула одна из младших дочерей хозяев – Ли-ли. Внешне она не заключала в себе ничего примечательного. Бледненькая, белокуренькая и в платьице, еще тянувшем к детской.
– Можно мне послушать? – спросила барышня. – Очень интересно.
Александр Иванович отчего-то поперхнулся.
– Тут… вовсе ничего особенного… Если бы авангард Александра Христофоровича не отвлек на себя основную часть французов, Берлин бы не освободили.
Бенкендорф едва удержал чашку в руках. Чернышев никогда, ничего, ни о ком не говорил, кроме себя любимого. Но на этот раз, чтобы не разочаровать девицу, тот бодро, связно и довольно точно изложил операцию в Голландии, в которой сам не участвовал, а значит, и говорить вроде было не о чем. Нашлось.
За стеной в зале с хоров заиграл домашний оркестр. Назревали танцы. Очень скромные. Только для своих. Шурка с Елизаветой Андреевной решили тряхнуть стариной. Младшая из Белосельских, извинившись и сделав реверанс, просочилась туда. Александр Иванович явно колебался, а не уронит ли своего достоинства приглашением безвестной крошки. Он надулся и уставился на носки туфель. Но тут за Ли-ли устремился кузен. И генерал-адъютант восстал. Он вообще считал существование кузенов страшным нарушением субординации.
Были гавот, котильон, мазурка. Чернышев вспотел, но не желал ни на минуту оставлять партнершу одну. Он таки рассмотрел ее как следует. И надо было иметь его опытность, вкус и навык, чтобы ощутить за худобой изящество, а за детской долговязостью – породу. Через годок-другой она заткнет за пояс первых красавиц. А он-то где будет?
– Что бы вы сказали, если бы я попросил вашей руки?
– Попросите. – Девушка подняла глаза, и в них Александр Иванович узрел себя храбрецом, героем и красавцем. Таким, как Бог сотворил, а он по разным причинам не сумел стать.
– Прошу, – сказал генерал.
Мадемуазель Белосельская смутилась.
– Надо батюшку просить, не меня.
Ее выдали сразу. Без размышлений. И приданое было хорошим. Но главное – никого, даже самого жениха, не интересовало мнение невесты. Считалось: она в восторге.
В первую брачную ночь он не церемонился. Потребовал всего и сразу. Привык, чтобы ему угождали. А Ли-ли не усомнилась: это ведь надо, чтобы были дети?