Ради братий своих… (Иван Федоров): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По Соборной площади Кремля бегом проволокли митрополита. Хотели тайным ходом вывести его к Москве-реке. Сунулись в ход, а там полно дыма. Кто-то, задохнувшись, упал, да так и не встал больше. Бросились тогда к стене. Стали митрополита спускать вниз на веревке. Затлела веревка и лопнула. Старик упал. Чуть живого взвалили его на лошадь и повезли вдоль реки подальше от пожара. А в самой реке, прижимая к себе детей, стояли по пояс в воде и голосили перепуганные женщины.

К вечеру начал ветер стихать, и все ниже становились огненные языки. К полуночи пожар утих. Не стало огню пищи. Выгорела деревянная Москва. Как поведал летописец, почти две тысячи человек погибли, а восемьдесят тысяч — осталось без крова.

Уже ни крика, ни плача не слышно было по Москве. В безысходной тоске смотрели люди на торчавшие голыми столбами печные трубы, на прикрытые сизым пеплом пожарища. Для отчаяния и слез не было сил.

Уставившись взглядом в почерневшую землю, сидел на паперти обгоревшей кремлевской церкви Николы Гостунского, той, что между Архангельским собором и Фроловскими воротами, мужчина лет двадцати. Вокруг сновали какие-то тени, доносились тяжкие стоны, а он сидел, придавленный огромным, полным отчаяния и ужаса миром.

Иван Федоров, молодой дьякон церкви Николы Гостунского, с горечью размышлял, что вся его жизнь, так хорошо начинавшаяся, может теперь пойти прахом…

Три года назад жители Варварки выбрали его, Ивана Федорова, как самого грамотного, самого честного и порядочного, дьяконом своей уличанской церкви Варвары. Той самой церкви, которую построил знаменитый итальянец Алевиз — создатель Архангельского собора Кремля. И двух лет не прослужил Иван там, как по велению митрополита Макария перевели его в Кремль, в храм Николы Гостунского, где хранилось множество славянских и греческих книг. Храм подчинялся самому митрополиту и потому пользовался почетом. Служителей брали сюда особо грамотных, и он, Федоров, удостоился этой чести. Радовался тогда старик отец… Счастлив был он сам, счастлив, что каждодневно будет с дорогими его сердцу книгами. А теперь, что теперь?

Год назад умер отец. Умер, когда он, Иван, служил в храме. Дома теперь у него тоже нет. Иван даже не побежал тушить избу. Он остался здесь, при храме, желая вынести и укрыть от огня книги, а повелели выносить иконы… Сгибаясь под их тяжестью, тащил к подвалам кремлевской башни. Но и туда добрался ненавистный огонь. Погибли древние образа… Погибли книги…

Светало. Тяжкое серое облако еще висело над городом, и сияние пробуждающегося дня было каким-то непривычным, призрачным. В этом мерцающем свете возникло перед Федоровым странное шествие. Закопченные монахи в черных одеяниях несли на серых холстинах тела погибших при пожаре. Процессия двигалась молча по направлению к Чудову монастырю. И в этом неверном свете особенно желтыми казались языки свечей, горевших в скрещенных на груди руках мертвецов. Процессия свернула за угол, и вдруг почти у самых ног Федорова зачирикала, заверещала неизвестно откуда слетевшая стайка драчливых воробьев. От Никольских ворот донесся стук топора, ему откликнулся другой — у Боровицких. На посаде непривычно голосисто заорал петух. Наступило утро нового дня.

Федоров встал, потянулся. И только сейчас заметил, что цепко держит в руке обгорелый растрепанный томик «Троянской истории», случайную книгу, которую сумел сласти. Он быстро сунул ее за пазуху, прямо к телу, к сердцу, как самое дорогое и единственное сокровище.

Книги. Ради них он должен жить и трудиться дальше. Сегодня же пойдет он к митрополиту, бросится к нему в ноги, будет просить, убеждать, чтобы дал митрополит деньги на собирание новой библиотеки.

Книги нужны людям. Москве нужны. Нет без книг знаний, будущего, счастья. Он будет собирать их всюду. А что нельзя будет купить, будет переписывать. Переписывать? Сколько же можно переписать за одну жизнь? Всех не перепишешь… Но они нужны. Без книг жить нельзя…

И, тяжело ступая по еще горячей земле, по густому слою пепла, взлетавшего от каждого шага легким серым облачком, Федоров направился к Фроловским воротам, чтобы выйти на Великую улицу и идти по берегу Москвы-реки на восток, навстречу солнцу, к Новоспасскому монастырю, где укрыли митрополита от пожара.

Друг Альда Мануция

од вечер у телеги сломалась ось. Досадно было останавливаться на полпути и терять понапрасну время. Да что поделаешь, раз так уж получилось. И день ничего — теплый, ясный. И виднеется на взгорке деревенька — верст пять, не больше. Там и переночевать придется. Пошагал по обочине, по первой, совсем молодой травке. Все чище и ровнее будет. А мысли в такт шагам. Быстрее идешь, быстрее бегут думы. Только торопливости Федоров не любил и шагал мерно, широко.

Вот едет он сейчас в Тверь, в Отрочь монастырь, известный строгостью своих порядков. Едет по наказу самого митрополита Макария. Повелел Макарий передать игумену личное послание, а заодно побеседовать с узником монастырским — монахом Максимом, послушать, повыведать, что и как он думает.

— …А еще будет время, — наказывал митрополит, — поговори с ним о книгах печатных, о типографах итальянских. Максиму они хорошо ведомы… — Митрополит помолчал, пожевал чуть тронутыми синевой губами. — Ну, с богом!

Четыре года назад после великого московского пожара Макарий внимательно выслушал Ивана, похвалил за рачительность, за заботу, пообещал давать деньги на покупку книг, а вот из Москвы не отпустил. Другие люди, другие книголюбы привозили в столицу из Пскова, Новгорода, Ярославля и Вологды самые разные книги. Опытные писцы переписывали сборники и хроники из монастырских библиотек. Только медленно переписывали. Надо бы больше и быстрее, а нельзя. Не дано людям таких возможностей. Вот если бы стан печатный, как у немцев, у итальянцев… Стой, неужто прознал митрополит о его тайных думах и потому дал совет поговорить с узником?..

Федоров даже остановился от такой неожиданности. Нет, не мог Макарий знать о его затаенной мечте. Никому слова не говорил Иван. Значит, и митрополит тоже думает о печатных книгах, о русской печатне. Получается, что мыслят они об одном…

Федоров торопливо зашагал к деревне, будто именно там, на взгорке, в одной из этих потемневших изб под соломенной крышей должна была решиться сегодня, сейчас, его судьба.

Нет, не так прост, как говорят в народе, митрополит Макарий. Простой человек не принял бы на свои плечи великий труд собрать и объединить сотни излюбленных на Руси жизнеописаний святых и героев в единую огромную книгу «Великую Минею», не взял бы на себя составление Степенной книги — истории Российского государства. Макарий прекрасно понимает, что Москве и всей Руси необходима своя типография, и ждет помощи от Федорова.

Заночевал Иван в курной избе рядом с кузней. В горнице было смрадно и душно. На печи сладко посапывали ребятишки — мал мала меньше. В углу, сбившись в клубок, лежали ягнята.

Не в силах уснуть, Федоров вышел во двор. Вокруг стояла непроглядная тьма и давящая тишь. Тихий страх одиночества незаметно вполз к нему в душу, и Федоров вдруг представил себе старого, усталого монаха, заточенного в каменный мешок тверского монастыря. Каков он, этот человек, приехавший три с лишним десятилетия назад в Россию из Греции? Как выдержал он двадцать пять лет молчания и одиночества в тесной, полутемной келье?..

Когда Иван Федоров робко переступил порог кельи, узник что-то сосредоточенно писал при свете чахлой лампадки и, лишь поставив точку, повернулся к вошедшему. Федоров увидел перед собой коренастого человека с копной густых волос, длинными усами и большой скругленной бородой цвета перца с солью. На бледном лице сверкали быстрые черные глазки и выделялся большой нерусский нос с горбинкой.

Так вот он каков, знаменитый философ! Восемь лет он был любимцем покойного государя Василия III. Восемь лет переводил он для Руси книги с греческого, а в 1525 году собор епископов в Москве обвинил его в ереси и сослал в самый строгий монастырь.

— От митрополита? От самого Макария? — старец не давал Федорову ответить. То ли устал от многолетнего молчания, то ли разволновался в надежде обрести долгожданную свободу. — Макарий сам великий книголюб и бессребреник… Нет на свете ничего страшнее сребролюбцев и лихоимцев. Такие людишки за богатство все готовы продать: и душу, и совесть, и мать родную…

Узник приподнялся на цыпочки, чтобы дотянуться до Иванова уха, и заговорил свистящим шепотом:

— До чего дошло, должности церковные не по уму дают, а тому, кто больше заплатит. За осуждение священнослужителей, бога забывших, а свою мошну набивших, был я ввергнут в узилище… А почему суд неправедный и хищный был сотворен? Да потому, что истину утратили. Забыли наставления древних. Книг не читали и не читают. А уж если читают, то переписанные с ошибками и словами путаными.

От свистящего шепота заломило у Ивана в ухе. Он бережно взял старца под локотки и усадил на скамью.

— Отец Максим, не за того ты меня принимаешь. Я ведь человек небольшой. Всего-навсего привез грамотку игумену, да еще разрешил мне сам Макарий побеседовать с тобой, философом…

— Нет, нет. Ты меня не обманешь, — вновь перебил его Максим. — Хоть и говоришь ты, что маленький, а я чую, что неспроста приехал. Близка, близка моя свобода! При беде других людишек присылают — звероподобных. Ты уж мне, старику, поверь…