– Руппи!
– Ты хотела знать, кто у нас мерзавец, я ответил. Могу объяснить почему.
– Не надо. – Теперь в ее глазах плакал дождь. – Я… Кузен – отважный человек.
– Тогда почему он так любит трусов?
– Не знаю… Я ничего не знаю и не хочу знать. Война и политика – это ужас. Бессмысленный и безбожный, но все от них без ума. Даже мама… Они и тебя заставили воевать.
– Меня никто не заставлял, мама. И вообще мы говорили о другом.
– Верно… Руппи, я сожгла твои письма. Я не могла тебя отпустить в таком состоянии, а ты бы помчался. Я тебя знаю, ты бы помчался…
– Куда? – Создатель, чьи письма она сожгла?! Отца, дяди, бабушки, Олафа?! – Куда я должен был мчаться?
– К своему Кальдмееру… Я думала, он тебя вызывает, я же не знала. Я забрала письма у Генриха и сожгла.
Генрих отдал бы ей сердце, не только чужое письмо. Да разве один Генрих? На седьмой год после свадьбы отец оставил армию, на девятый – отказался от псовой охоты, хотя мама никогда его об этом не просила. Она всего лишь умоляла об осторожности и не сходила с Надвратной башни – ждала… Теперь герцог Фельсенбург – второй канцлер, а мама боится уже Эйнрехта.
– Ты прочла их? – Олаф ждет помощи, а Руперт фок Фельсенбург читает трактаты и ждет писем. Сгоревших…
– Нет… Как бы я могла? Это ваши дела, я только хотела, чтобы ты был дома… Пока не поправишься.
Отец шутил, что Лотта готова заточить всех, кого любит, в Фельсенбурге, заполнить погреба и взорвать мосты. Чтобы все остались с ней. Навсегда и в безопасности. Если б не бабушка, Фельсенбурги и впрямь заперлись бы в своих горах среди вековых елей и бесчисленных родников. Руппи, во всяком случае, моря бы не увидел.
– Я знала, что ты рассердишься.
Он не сердится, просто нужно скакать в Эйнрехт. Немедленно. Теперь другого выхода нет.
– Мама, ну почему ты решила, что мы уйдем в море? Я же говорил, что Олаф… Адмирал цур зее поехал докладывать кесарю. У него нет свидетелей, кроме меня, а ты… Ты представляешь, что он обо мне думает?! Все… Прости. Мне нужно собраться.
– Ты не можешь уехать.
– Я не могу не ехать, ты не оставила мне выбора. Если ничего важного, я переговорю с адмиралом Кальдмеером и бабушкой и вернусь. Когда пришли письма?
– Первое четырнадцатого, второе через три дня. Вечером… Не смотри так, пожалуйста.
Сегодня двадцатое. Олаф ждет ответа третий день!
– Кто их привез? Что им ответили?
– Не знаю. С гонцами говорил Генрих. Ты не знаешь самого главного: у нас будут гости. Уже сегодня.
– Кто? – Через час его здесь не будет. Шесть дней! Закатные твари, шесть дней! В этом замке нельзя верить никому… Они из любви натворят больше бед, чем Бермессер из страха.
– Я потому и сказала. – Губы герцогини дрожали, но жалость и стыд придут потом, когда он увидит Олафа и объяснит. – Я подумала, вдруг это связано, письма и… Она ведь никогда у нас не бывала, а теперь хочет тебя видеть. Именно тебя.
– Кто?
– Гудрун.
– Гром и молния!
Только этой… девы тут и не хватало, но мама права. Гудрун едет не просто так. Принцесса всегда смотрела в рот Фридриху. Правда, его нет в Эйнрехте, зато остальные…
– Гудрун везет письмо Готфрида и его указ, – обреченно сказала герцогиня. – Кесарь выражает тебе свою благодарность.
– Пусть выражает, – махнул рукой Руппи, – я тоже что-нибудь кому-нибудь выражу.