– Ты что? – полушепотом спросил Робер. – Зачем?
– Ворон умеет лечить… Не хуже морисков! Я знаю…
– Лечить Альдо? – с горечью напомнил Иноходец. – Ворон не святой Оноре, и потом… Тут никто ничего не сделает, Дикон. Тут только не трогать. И ждать…
– Алва знает морисские секреты. – Робер давно ни во что не верит. – Он… Он лучший врач, чем этот… этот монах. Приведите Алву!
– Нет, – тихо, но отчетливо произнес сюзерен, – мы не желаем его видеть. Отойдите, вы загораживаете солнце.
Какое чистое лицо – ни ссадины, ни синяка. Это не может быть смертью. Не может!
– Сколько?
Хриплый шепот Мевена и короткий, безжалостный ответ:
– Полчаса, может быть, час.
Один несделанный выстрел, и конец всему! А ведь Катари говорила, умоляла, предупреждала. И Карваль говорил, а они понадеялись на Кэртиану.
– Эпинэ! – позвал Альдо, шаря взглядом по золотым от солнца крышам. Дик оттолкнул монаха и склонился над сюзереном. На чистом лбу выступила испарина, губы стали серо-синюшными.
– Альдо! Альдо, я тут… Тебе что-то нужно?
Лицо сюзерена исказила гримаса.
– Приведите Эпинэ, – потребовал он. – Мне нужен Эпинэ. Только Эпинэ…
– Я здесь. – Робер опустился на колени и отбросил пистолет, который все еще сжимал в руке. Сталь глухо стукнула о камень. – Не шевелись. Будет хуже.
– Знаю. – Это даже не бледность. Лицо заостряется, синеет, а сюзерен еще говорит. И улыбается бескровными губами Роберу. Только Роберу, остальных не существует. Никого… – Эпинэ, – велит Альдо, – найди Матильду… И увези в Сакаци. Этот… Альберт вас… не выдаст… Уезжай сегодня же… Сейчас! Не вздумай… возиться с этим городом… и спасать всяких ублюдков. Пусть сами выбираются… как хотят.
– Хорошо, – обещает Эпинэ, – я ее отыщу.
– Она здесь… Разнеси этот вертеп по камешку, но найди… Если ей так… нужны эти ублюдки… Темплтон с доезжачим… не трогай их… Альберт примет всех… Понял?
– Да.
– Сегодня! – еле слышно требует сюзерен. Он дышит все чаще и все быстрее, на темных губах розовеет пена. Неужели он не вспомнит? Не простится?
– Дети мои! – мягкий отвратительный голос. Карваль и Мевен расступаются, пропуская человечка в сером. – Сын мой… Я пришел дать тебе утешение…
– Убирайся, – шепчет государь кардиналу с его голубем и с его Создателем. – Крысенок…
Яростный взгляд рвется к небу, в котором в бездне света кружит одинокий ворон. Он все видит, он запоминает….
– Старые боги такое же дерьмо, как и Создатель! – Все труднее разбирать слова, все страшней и непонятней лицо. – Такой же обман! Нет ничего… Ничего! Кроме жизни и нас! Только мы…
– Создатель, прости ему, – бубнит не ушедший кардинал, – ибо безумен… Он ведь безумен?
– Да, – с готовностью лжет врач, и Ричард хватается за кинжал, но клинка нет. Есть тупая боль, мгновенно ставшая невыносимой.
– Держите себя в руках, Окделл. – Мевен! Хватает за плечо, перед глазами взрываются искры – белые, багровые, отвратительно зеленые. Кружатся, как комарье на болоте, и звенят – тоненько, жалобно, жутко.
– Что с вами? Вы ранены? Вам плохо!
– Оставьте! Пустите меня! Пустите меня к Альдо!
Боль все сильнее. Дышать трудно. Сердце? Неважно… Сейчас ничего не важно, кроме сюзерена и нахлынувшей пустоты. Камни под ногами или болото? Тошнотворная зелень, лилии, не прекращающийся мерзкий звон. Может, это сон? Это должно быть сном. Кошмаром, который начал Рамиро.