Читать книгу «Цикл романов "Отблески Этерны". Компиляция. Книги 1-15» онлайн.

Не могу передать степень нашего отчаянья, но в нашем нынешнем положении мы вынуждены жертвовать блестящим будущим во имя спасения настоящего, залогом чего станет союз маршала Савиньяка и нашей старшей дочери. Мы испытываем глубочайшую уверенность, что Вы, Ваше Величество, сделаете счастливой любую избранную Вами девицу и вскоре позабудете скромную красоту наших дочерей. Увы, долг государя превыше отцовской любви…»

Альдо отложил письмо и задумался, выпятив подбородок. Подобное выражение было у виконта Кведера, когда он собрался убить ростовщика. Марсель время от времени жалел, что выручил проигравшегося однокорытника деньгами, помешав злу уничтожить зло. Что бы ни проповедовали священники о равной угодности Создателю голубя и змеи, Валме полагал живоглотов весьма сомнительным украшением вселенной. Сам он, впрочем, с ростовщиками не путался, предпочитая добывать деньги у папеньки или с помощью пари. На первый взгляд, заведомо проигрышных.

Зашелестело. Его величество опомнился от удара и вновь взялся за письмо «Елены». По пятнам от соленой воды Валме узнал четвертую страницу. Главную. Ту, ради которой все и писалось. Королевская челюсть выпятилась сильнее обычного, и у Марселя застучало в висках – дойдет ли? Вчера скрытый меж строк выход казался очевидным, но на смену вдохновению всегда приходит сомнение. Сомнений в том, что Ракан перемахнет хоть через Создателя, хоть через Леворукого, давно не осталось, только поймет ли красавец теперь уже в синих штанах, где перемахивать?

Альдо Ракан смотрел на закапанный соленой водой лист и думал. Марсель кусал губы и почти молился. Он еще не отдавал приказа убийцам, а своими руками убивал только в Фельпе и еще на дуэли, но это было несерьезно. Убивать самому, за себя и для себя нетрудно, а вот для дела… Папенька, тот играл в жизнь и смерть, как в кости. Любопытно, каково ему пришлось в первый раз? Кажется, он убрал кого-то из Приморской Эпинэ. Или все-таки из Марана?

– Граф, вы оказали нам неоценимую услугу! – очнулся венценосец. – Мы и наша будущая супруга – ваши вечные должники.

Альдо Первый Ракан милостиво улыбался, но ноздри его раздувались, как у почуявшей кровь гончей. Герой и повелитель разобрался в девичьем лепете и принял решение. Единственное для себя возможное. Единственное возможное для Алвы. Единственное возможное для Марселя Валме и, наверное, для Талига, как бы пошло это ни звучало. Посол Ургота вздрогнул и торопливо изобразил восторг:

– Я счастлив служить вашему величеству!

О судьбе Надора и Роксли виконт старался не думать, все равно в Валмоне остались одни астры. Братья – в армии Дорака, отец мутит воду вместе с Рафиано, мать разделяет одиночество герцогини Колиньяр… Потерю цветочков мир и папенька переживут, а слуги, случись что, успеют уйти. Не станут же они сидеть и ждать конца под собачий вой! Догадались в Роксли, догадаются и в Валмоне.

– Мы вынуждены взять с вас клятву молчания. Радость должна стать неожиданной. Мы сами отпишем его величеству и ее высочеству, разумеется, умолчав о вашей роли и о роли помогавшего… нашей несравненной Ласточке дворянина, но пока ни слова, мой друг! Вы меня поняли? Ни единого слова!

– Клянусь своей верностью вашему величеству и… ее высочеству.

– На турнире Сердца Весны мы объявим о нашей помолвке. – Сине-золотая ручища вновь опустилась на плечо. – И помните, мы говорили только о судействе.

– Я передал письма, – напомнил Марсель, – это известно многим.

– Да-да, – отмахнулось занятое не своими замыслами величество. – Вы передали письмо, а мы пригласили вас судить наших рыцарей… У вас прекрасная память, и вы так предусмотрительны. Мы рады, что вы наш друг и союзник.

– О, – с чувством подтвердил граф Ченизу, – это столь же верно, как то, что я – посол его величества Фомы при Талигойском дворе.

Глава 6

Ракана (б. Оллария)

Кадана

400 год К.С. 20-й день Весенних Скал

Зима ушла, но весна напоминала вернувшуюся осень. Позднюю, продрогшую. Лишенная красок Ракана то скрывалась за снежной пеленой, то попадала во власть тумана. Пустые улицы и площади нагоняли тоску, а низкие облака, растрепанные деревья и пятнистые от сырости стены делали город неопрятным. Ричард знал что, по крайней мере его собственный двор выметен дочиста, но ненастье сводило усилия слуг на нет. Особняк словно бы тонул в холодной грязи. На душе было не лучше.

Дикон сам не понимал, что вынуждает его часами простаивать у окна, глядя на вершины тополей и мокрые крыши. Шел четвертый месяц одиночества, хотя первые полтора о беде никто не знал. Жизнь катилась своим чередом, только без Надора. Колокол ударил в начале Зимних Молний. Вестниками беды стали вояки Робера, везшие письмо об отсрочке свадьбы и подарки для Айрис, но до цели не добравшиеся. Дорога обрывалась у превратившегося в чудовищный провал озера. Отряд попытался его объехать и едва уцелел – огромный кусок берега на глазах солдат оторвался от кромки обрыва и рухнул в пропасть, дно которой скрывала мгла. О том, что внизу вода, южане узнали лишь по раздавшемуся плеску, и даже после этого ведший южан Дювье не повернул. Вторая дорога уперлась в скальную стену, третья – в перекореженный лес…

Больше недели отряд метался между дрожащих гор, но все тропы вели в никуда, и сержант вернулся. Его рассказ герцог Окделл выслушал, не перебивая; вопросов юноша тоже не задавал. Это сюзерен и Робер что-то спрашивали и очень много говорили о том, что разрушенная дорога – еще не разрушенный замок. Они говорили, а Дикон словно вживую ощущал скальную дрожь, слышал гул обвалов, видел разорванный пополам вековой дуб, меж корней которого змеилась трещина…

Двуногое дерево не отпускало. Оно вздымало корявые руки к пустому небу, словно проклинало, а небо было то серым, то ослепительно синим, и тогда в нем появлялась одинокая черная птица. Это не было сном – снов Ричард Окделл больше не видел, их заменяло воображение, с которым юноша не мог ничего поделать. Непрошеные утешители во главе с Карлионом кивали, вздыхали, шевелили губами, а Дикону виделся похожий на человека ствол и одинокий ворон в бездне света. Однажды юноша произнес эти слова вслух и лишь по удивленным глазам собеседников понял, как это нелепо. Пришлось что-то врать про поселившегося в Нохе хищника. «Хищников», – поправил Лаптон, а Мевен фальшиво засмеялся и пообещал, что все будет хорошо. Тогда Дик еще бывал во дворце, а доброжелатели наперебой рассказывали про Роксли, где, без сомнения, нашли приют застигнутые землетрясением и куда сюзерен отправил гонцов.

Прошло еще две недели, гонцы вернулись, и Альдо объявил траур. Когда именно стряслась беда, в Ракане так и не узнали. Это могло произойти в любой день после двадцать третьего дня Зимних Скал, когда матушка дописала свое последнее письмо, а внук старого Джека вскочил на коня и миновал так и не приведенный в порядок мост. Сам Ричард не сомневался, что, когда письмо добралось до Раканы, мать была уже мертва. Потому-то он и бросил исписанные листы в огонь в тщетной попытке заглушить раздавшийся из небытия голос.

Теперь Дикон отдал бы все, чтоб вернуть письмо, но остывший пепел давным-давно выгребли. Письма не было, как и надежд на то, что кто-то уцелел. Матушка, Наль, сестры, слуги, солдаты – все они погибли, когда гора, не выдержав собственного веса, вместе с замком провалилась в наполовину иссякшее подземное озеро. То, что случилось с Надором, случалось и раньше. Мэтр Шабли говорил, что именно так появилось Алатское озеро. И не только оно…

Юноша провел рукой по волосам и заставил себя отвернуться от привратницкой, над которой мотался траурный флаг, от сырости казавшийся черным. Матушка вечно твердила, что ее похоронят по-эсператистски, и Дикон не захлопнул двери перед явившимся с утешениями Левием, хотя тот и был лицемерным негодяем. Притворное сочувствие вызывало бешенство, но Повелитель Скал терпел, отвечал на письма, принимал визитеров в сером и пытался осознать, что семьи у него больше нет. Той самой семьи, от которой он мечтал избавиться! Матушка никогда не приедет в Олларию, не станет требовать невозможного и прилюдно поучать сына. Наль не станет краснеть и мяться, собираясь сказать очередную глупость. Айрис больше никого не оскорбит. Их нет и больше не будет. Герцог Окделл свободен, но свобода казалась страшной и ненужной.

Дышать становилось все труднее. Горящие, несмотря на то что лишь слегка перевалило за полдень, свечи расплывались в маленькие желтые луны, а с портрета глядел отец. Он ушел раньше всех, ушел честно и гордо, оставив свое имя и свое дело сыну. Память матери требовала молитв, икон, запертых дверей, серых флагов. Память отца взывала к долгу. Ричард подошел к конторке и, не задумываясь, написал на плотном желтоватом листе:

«Мой государь, я оплакиваю и буду оплакивать свою потерю вечно, но сейчас не то время, когда герцог Окделл может предаваться горю. Смысл моего существования – служение великой Талигойе и ее анаксу, а приближающаяся война не позволяет ждать окончания эсператистского траура. Я верю не в агарисские выдумки, но в истинных богов и их наследника и избранника. Я прошу моего государя располагать мною и готов исполнить любое поручение…»

Все сильнее отставали обозы, в том числе и артиллерия, все больше становилось обессилевших, отставших, заболевших. Даже среди «Старых псов» Вайспферта, не говоря о северных надорцах, добрая треть которых нюхала порох лишь на ученьях. Коннице приходилось немного легче – бо́льшая ее часть в марше на Олларию не участвовала. В столице ждали две с половиной тысячи кавалеристов-перебежчиков, и Проэмперадор Севера решил поберечь лошадей для неизбежного весеннего перехода. Савиньяк не просто оставил Хейла на прежних квартирах, он выдвинул кавалерию поближе к границе, к Дальнему Лараку. Робби Дир, бывший однокорытник Чарльза, оставаясь без Олларии, был вне себя, но решение оказалось верным. Неверных решений за маршалом Чарльз вообще не замечал, разве что нынешний бросок наперерез Фридриху мог оказаться просчетом. Резкость и холодность Проэмперадора бесили, но Давенпорт предпочел бы, чтобы гонка по еще заснеженным холмам не стала ошибкой. Савиньяка Чарльз переносил с трудом, но для Талига было бы лучше, окажись прав маршал, а не те, кто предлагал идти в Бергмарк. Поворачивать, впрочем, было поздно. Каданская граница осталась за спиной три дня назад.

Разведчики Реддинга вели авангард в обход крупных сел и тем более укрепленных городов. Терять время на каданцев и выдавать себя раньше времени Савиньяк не собирался. Изучив карты и выслушав донесения, маршал решил форсировать славящуюся своим норовом Изонис выше Ор-Гаролис и перехватить Фридриха в каком-нибудь ущелье, не дав выбраться в предгорья. Поторопившись, можно было выйти на исходные позиции заранее, выгадав день-два на столь необходимый отдых. Бэзил, тот в успехе не сомневался, а вот Давенпорту было неуютно, особенно когда торные талигойские дороги сменились каменистыми тропами.

Дело было не в отсутствии магазинов и не в том, что Савиньяк нарушал все что можно и нельзя. Изонийское плоскогорье слишком напоминало Старый Надор, чтобы думать о чем-нибудь, кроме зимнего кошмара. За каждым поворотом Чарльзу чудилась заиндевевшая кляча, оказавшаяся гонцом беды. Давенпорт боялся не дриксов, а полной тумана бездны, над которой, забыв и о войне, и о том, как их сюда занесло, топтались алые гвардейцы Эпинэ и черно-белые кавалеристы Бэзила. В царстве неожиданной смерти живых швыряет к живым. На грани небытия места недоверию нет.

Они пытались найти дорогу, увязали в снегу, переходили на шепот вблизи нависавших над головами камней, замирали на краю трещин. Люди пытались идти вперед, кони отказывались. Все, кроме приблудного короткохвостого жеребца. Южане узнали эту лошадь – она была из надорских конюшен. Это давало надежду, и они кружили вокруг бывшего замка и бывшего озера. Сверкал снег, чернели скалы, сияло солнце. Все было таким же неисправимо мертвым, как и здесь, – дальняя, похожая на диадему гряда, равнодушная синь над головой, глухие, не весенние снега, сквозь которые тянулась ниточка жизни… Тысячи муравьев на ладони вечности.

– Капитан Давенпорт! – Подлетевший драгун вряд ли думал о чем-либо, кроме войны. – Вас требуют… Сами требуют. Срочно!

Никогда еще Чарльз не бросался с такой прытью на зов начальства. Любой приказ, любой выговор, любая резкость, что угодно, только не это сводящее с ума сверканье.