Два дня спустя после этого я обедал в Лонгс-Отеле. Выходя оттуда, я увидел в прихожей сундуки. Сердце мое забилось, когда я прочитал на них адрес: «А де Беньон, шталмейстеру, препроводить в гостиницу Ф… в Дублин». Я спросил мальчика, чьи это были вещи, и не был ли здесь де Биньон. Мне сказали, что он сегодня утром уехал в собственном экипаже, имея с собой не более вещей, нежели мог поместить здесь, а эти сундуки просил отправить в дилижансе. В это время я старался казаться веселым, взял свою памятную книжку и записал адрес, сказав;
— Жаль очень, что не застал мистера де Биньона, но рад, по крайней мере, что имею случай теперь писать ему.
Хотя я старался быть равнодушным при чужих, но сердце мое все-таки билось, когда я остался один. Я уже создал на этом ничтожном основании целые планы, думая, что если де Беньон не мой отец, то, по крайней мере, он может мне дать сведения о нем. Не сказал ли Мастертон, что мы нашли ключ к делу? Обстоятельства казались мне ясными как день, и прежде нежели я возвратился домой, я уже составил полный план, как начать дело. Я живо уложил в чемодан необходимые для дороги вещи, взял с собою все наличные деньги, до шестидесяти фунтов стерлингов, и послал лакея занять место в дилижансе. Вскоре он возвратился и сказал, что нашел свободное. До половины пятого я ожидал Гаркура, но так как он долго не приходил, то я ему оставил коротенькую записочку, объяснив, куда еду, и обещая написать, как скоро приеду на место.
«Ирландия будет с этого времени театром моих приключений, любезный Гаркур. Сходите к Мастертону, скажите ему, что я сделал, и, верно, он согласится с основательностью моих намерений. Распечатывайте письма от Тимофея и пишите мне все подробности. Словом сказать, препоручаю вам решение всех моих дел до возвращения, и будьте уверены в преданном вам навсегда
Иафете Ньюланде».
Отдав письмо лакею и взяв извозчика, я отравился в контору дилижансов. Чрез пять минут я уже катился в Холихед, радуясь поспешности и решимости, с которыми я это предпринял, не воображая, куда поведет меня моя судьба.
Тогда была одна из самых теплых ноябрьских ночей. Исключая меня, в дилижансе были еще три путешественника, но ни один не вымолвил ни слова, хотя мы уже проехали несколько миль.
Закутавшись в плащ, я строил воздушные замки, которые беспрестанно разрушались по мере того, как я их созидал.
Наконец один из путешественников громко высморкался, как будто давая знать, что хочет говорить, потом спросил своего соседа, не читал ли он нынешний вечер газеты.
Ответ был отрицательный.
— Кажется, что Ирландия не совершенно спокойна теперь? — продолжал первый.
— Читали ли вы историю Ирландии? — спросил другой.
— Не слишком подробно знаю ее.
— Если бы вы взяли на себя труд ее прочитать, сэр, то увидели бы, что Ирландия с тех пор, как населена, никогда не была и, может быть, не будет спокойна. Эта страна — род вулкана, который всегда дымится, выкидывает пепел и лаву.
— Правда, сударь, — ответил первый, — я слышал, что Белые Парни (White Boys — название бунтовщиков) собрались большими шайками и что по многим местам опасно проезжать.
— А вы путешествовали по Ирландии?
— Да, сударь, — ответил его сосед со значительным видом, — могу сказать, что управлял одним из важнейших имений в Ирландии.
— Законовед… поверенный… пять на сто и так далее, — пробормотала третья особа, сидевшая подле меня и которая до этого времени не говорила ни слова. Невозможно было ошибиться. Это был мой прежний наставник Кофагус, но не могу сказать, чтобы я был очень обрадован его присутствием, думая, что он, верно, меня узнает, когда рассветет. Разговор продолжался, но Кофагус более не вмешивался.
Поверенный, казалось, ездил по делам в Лондон и теперь возвращался назад. Другой же был учитель музыки, ехавший в Дублин по своим делам. Я не мог понять, что привлекало туда Кофагуса, и хотел непременно узнать.
В этом намерении, и пока другие разговаривали, я обратился к нему, сказав потихоньку:
— Не можете ли вы мне сказать, хорошо ли учат учеников хирургии в Дублине?
— Хорошая страна, во всяком случае… нет недостатка в пациентах… гм… Проломанные головы… и так далее.
— Были ли вы когда-нибудь в Ирландии, сэр?
— В Ирландии? Никогда, да нет никакой охоты и ехать туда. Старые женщины должны умирать… гм… исполнитель завещания… и так далее.
— Вам осталось хорошее наследство, сэр?
— Наследство… гм… не могу сказать… серебряные чайники… траурные кольца… и так далее. Большой путь… дорого стоит… старые женщины… всегда обуза… мертвые или живые… надобно хоронить… возвращаться… и так далее.
Глава LX
Хотя Кофагус охотно отвечал на все вопросы, но он не был любопытен, и сам ничего не спрашивал. Двое разговаривавших также истощили все свои вопросы, и мы, как бы по общему согласию, старались заснуть. Я один не успел в этом и, когда рассветало, от нечего делать стал рассматривать физиономии путешественников и продолжал строить свои химеры.
Кофагус был первый, на которого я обратил внимание. Наружность его почти не переменилась. Надев белый ночной колпак, почтенный аптекарь захрапел очень громко. Профессор музыки был маленький человек с усами; рот его всегда был открыт, и, казалось, он пел что-то. Третья особа, которая называла себя поверенным, был маленький, широколицый, грубого вида человек, со шляпой, насунутой на глаза, и потупленной готовой. Я заметил, что в руке у него был небольшой пакет и что четыре его пальца захватили бечевку, связывавшую этот пакет. Может быть, я и не обратил бы внимания на этот узелок, если бы не увидел на нем фамилию Мельхиорова корреспондента Эйвинга, того самого, который хотел выведать, где живет Флита. Это заставило меня прочитать адрес: «Сэру Генри де Клер, Моунт-Кастль-Коннемар». Я записал надпись, хотя сам не знал для чего, думая, впрочем, что, может быть, она пригодится впоследствии. Только что я успел положить в карман написанный мною адрес, как поверенный проснулся, посмотрел тщательно на бумаги, потом отворил окошко и посмотрел на все стороны.
— Прекрасное утро, сэр, — сказал он мне, заметив, что я один только не сплю.