Я её успокаивал, объяснял, обещал:
— Тебя спрятать надо. Ничего худого не будет — я договорился. Отвезут в монастырь. Там годик поживёшь, пока шум не уляжется. А потом я за тобой приду и к себе заберу. Будешь жить в моём дому, в чести да в холе.
Она крепко держала меня за руку. И плакала. Просто текли слёзы.
Ещё одна разломанная, измученная душа… Взорванная в щебёнку кое-каким попаданцем. Смолотая в песок не динамитом или другой вундервафлей, а просто: законами — из «Святой Руси», набором сюжетных ходов — из русской классики, представлениями о допустимом — из демократии…
Агафья тогда подтверждала:
— Не врёт он, Катюша, правду говорит.
Правда… Я всегда говорю правду. А вот истину… Истина не в моей власти.
Вскоре поинтересовался в монастыре. Да, Катерину, как было уговорено, отвезли в Параскеву Пятницу. Игуменья ограничила доступ к новой послушнице, но каких-то… злобствований в стиле Боголепы Забоговны не наблюдалось.
Я был твёрдо уверен, что через год заберу Катерину. Увы, через год её в монастыре не было, где она — сказать никто не хотел. За эти годы ещё дважды посылал людей искать, ориентируясь на какие-то туманные слухи. Бестолку. А тут… вдруг, случайно…
Во время стоянки в Киеве, Аким навестил один из главных монастырей «Святой Руси» — женский Вышгородский. Помолиться, святыням поклониться. Хотя две главные: икона Богоматери и меч Бориса — украл Боголюбский, но там мощи святых Бориса и Глеба в каменной церкви, в их честь освящённой. Страстотерпцы в эту эпоху более всего почитаются как чудотворцы-целители, а у Акима здоровье… соответственно возрасту.
Он там завис, а заскучавший Долбонлав пошёл по торгу погулять. Где и услышал разговор белицы с гостиницей (послушницы с торговкой). Долбонлав знал, что я ищу Катерину Ивановну из Вержавска. Пошёл за белицей следом. Красуясь своим иноземным нарядом, сумел разговорить.
Катерину, как оказалось, до недавнего времени, до смерти Ростика — «пасли плотно». Предполагаю, что смоленские «потьмушники» ожидали, что я явлюсь за ней. Поймать меня, после того скандала, который я учудил с «самой великой княжной», им очень хотелось. Теперь в Киеве «власть переменилась», но шесть лет монастырского заточения не прошли бесследно: Катерина отказалась разговаривать с незнакомым парнем. А услышав: Иван Акимович Рябина, «Зверь Лютый» — просто убежала.
Когда Аким явился в монастырь и стал настаивать на встрече — его «поставили на лыжи». Хоть и август.
— Я уж было надумал монастырь приступом брать. После смотрю: тама стража не худая. Крови будет… Не, думаю, пущай Ваня сам решает. Может та девка уже и не… А?
— Спасибо Аким Яныч, за новость. И тебе, Добронрав, спасибо. Подумать надо.
Гапу трясло и колотило. Со стороны не видать, но я-то её знаю. Однако мы мирно довели посиделки до завершения, послушали множество походных историй, попрощались с гостями, поднялись в спальню…
— Ты! Ты ещё думать будешь?! Ты ж клялся-божился…!
Агафья перенимает дурные привычки. У Потани. Ухватила меня за грудки, прижала к стенке и трясёт. Не надо было её звать на обсуждение «глубины вспашки».
— Гапа, отпусти кафтан. Ничего я не клялся и не божился. Мне такое вовсе не свойственно. Лучше раздевайся да в постель.
— Нет! С тобой… с таким… Никогда!
— Нет так нет. Тогда — шагай в свою опочивальню, я ещё поработаю.
— Ты…! Ты меня выгоняешь…?!
— Не хочешь уходить — я сам. К Курту на половичок.
Она смотрела на меня совершенно потрясенно. Интересно — плакать будет?
Не-а, моя голова Дворцового приказа морщилась, но физиономия получалась не жалостливая, а презрительная. Выражающая всё большую степень омерзения.
— А ты, оказывается… А я тебе верила…
— Я тебе тоже. И продолжаю.
Осторожно снял её руки с отворотов кафтана.
— Я никогда не клянусь и не божусь. «Пусть будет ваше да — да, а нет — нет» — помнишь? Я обещал Катерине, что заберу её из монастыря. И от слов своих не отступлю.
— Ой, Ванечка! Я знала! Хорошенький, миленький! Ну не может «Зверь Лютый» своих людей в беде бросить! Всяк знает…