— Оп-па! Долбанлав! Быть тебе богатым — не узнал.
— Спаси тебя бог, Воевода.
И, не форсируя, просто поправляя меня, назвал имя своё:
— Добр-ронр-рав.
— Чудеса! Так ты теперь все буквы выговариваешь!
— Эт что, Ваня. Он теперя на разных наречиях… ам-боб-суёт.
— Это по-каковски?
— А по-тамошнему. За Крестовый перевал хаживал, поднабрался. Они тут давеча с Чарджи языками зацепились — не оторвать!
Долбонлав вежливо улыбался и скромно помалкивал, выслушивая похвальбу своего господина.
Вечный вестовой Акима, «боеголовка самонаводящаяся» в Рябиновке. Я видел его мельком во Всеволжске возле Акима. За проведённые в походе два года он здорово изменился, вырос на голову, раздался в плечах. Вон уже и три волосины на подбородке пробиваются. Был ребёнком — стал парнем. Не ярким, не шумным. Аккуратным, вежливым, внимательным.
— Ты расскажи, расскажи Воеводе. Чего в Вышгороде услыхал.
Долбонлав кивнул:
— Катерина твоя сыскалася. Которая Вержавского посадника дочка. В Вышгороде, в монастыре она.
— Оп-па. Сказывай. Погоди. Агафья, подойди сюда, послушай.
Шесть лет назад меня вляпнули в дела Вержавского посадника.
Городок такой есть: Вержевляне Великие. Ключ ко всей части «пути из варяг в греки» между Двиной и Днепром. Меня тогда тащили в епископский суд, ждали там… крупные неприятности. Я искал заступника, попал к княжескому кравчему Демьяну. Тот, учуяв воровство в том городке, послал меня тайно выяснить подробности. «Накопать» на посадника по прозванию Иван Кабел.
Там, на Княгининой горке за Проклятым озером повстречался я с двумя женщинами. Одна — Агафья, Гапа моя, рядом сидит, слушает. Она была тогда нянькой-рабыней у своей госпожи, сводной сестры, дочки посадника Катеньки. Хоть и госпожа, а была Катенька ей как сестра любимая младшая. Кате было в те поры лет 14, гонору — много, ума — мало. Когда я пугнул её: рассказал, что у батюшки её в казённом серебре недостача, а меня серебра много — пришла ночью и отдалась мне. Такой… сюжет из школьной программы по Достоевскому.
Была она в те поры — «прекрасным, едва ли начавшим распускаться бутоном». Полным девической невинности и чистоты… Великолепно применяющим обширный набор грубых ругательств. Набитым прирождённым, с пелёнок взлелеянным, превосходством над всяким простонародьем, быдлом…
Этакий «кровосос второго порядка», бенефициантка воровства, казнокрадства, душегубства. Абсолютно уверенная, что ей все вокруг должны. И презирающая окружающих за это отношение долженствования. Прирождённая «хозяйка жизни».
Когда возникла опасность, что прежнее безбедное существование прекратиться — кинулась его спасать. Углядела, в словах моих, возможность вывернуться. «Прикрыть свою задницу». Стандартным женским способом — своей «передницей». Отдаться за деньги, за очень большие деньги. Хоть кому, лишь бы заплатил.
Я — заплатил. По принятым за такие услуги в здешних местах расценкам. Она психанула — «обманутые ожидания». Бросилась бежать со двора в ночь. До отчего дома не добежала, попалась… «чужого-добра-филам».
Судьба снова нас свела: мы попали на тот хуторок, где во дворе висели, привязанные за поднятые руки, две голых женщины. Несмотря на синяки, засохшие следы крови под носом и варварский кляп из куска полена, её можно было узнать. Я окликнул её, опухшие веки со слипшимися ресницами чуть шевельнулись, подёргались. Один глаз приоткрылся. В шёлку глянул мутный, полный боли и отупения от неё же, зрачок.
Потом было… воспитание. Болью, страхом, бессилием. Верой, надеждой, любовью:
— Ты жива — покуда мне терпится. Ты цела — покуда мне нравится. Мне понравиться — тебе жизни смысл. Об этом мечтай истово. Мне что любо — и ты возлюби. Возлюби искренне, всей душой своей, всем телом. Неприязнь какую, неискренность — затопчи-выкорчуй. Мне притворства твоего не надобно. Угляжу — прогоню-выгоню. Вышибу из души своей, из внимания. Вот тогда худо будет, Катенька. Вот тогда беда придёт, тоска смертная.
Ей повезло — рядом была Агафья. Которая её любила, заботилась. Обе стали моими рабынями, сословные перегородки исчезли:
— Бросил господь душу твою, Катерина, в дебри тёмные, незнаемые, полные зверей рыкающих. Но и дал тебе проводника-защитника. Защитницу. Сестру свою единокровную, во всю жизнь твою — воспитательницу и научительницу. Душу родную, близкую, об тебе заботливую. И вот, силой моей, руками моими — соединены сердца ваши. Вот, бьются они, аки птицы небесные, перстами моими схваченные. Так соединись же сёстры! Соприкоснитесь душами родненькими! И возрадуйтесь!
Я не смог оставить её у себя. Кравчий меня «кинул», пришлось использовать Катерину как рычаг в уходе от епископского суда. Отдать её за выкуп, угрожая шантажом, на её возможных показаниях основанном, бабушке, Боголепе Забоговне. Была такая… боярыня с базедовой болезнью в Смоленске. Вздорность и жестокость бабули были Катерине вполне понятны, она просила меня:
— Иване! Господин мой! Сжалься! Смилуйся! Не отдавай меня! Ведь на смерть же лютую! На муки страшные! У меня ж во всём мире — только ты да Гапа! Я же раба твоя вечная! Я же вся в воле твоей! На земли и на небе! Оставь меня при себе! Хоть чем в доме твоём буду! Хоть тряпкой на порог брось! Только не отдавай меня, страшно мне!
В последнюю ночь в Смоленске она пришла ко мне. А в конце поклялась:
— Нас теперь ничем не разделить. Это — до смертного часа помнить буду. Каждую ночь, каждый день.