Понятие форс-мажор в здешнем законодательстве есть: пожар, наводнение, шторм.
Изменение налоговых ставок форс-мажором не считается. Купцы взяли кредит — теперь влетели по самые гланды. Не фигурально: холопский ошейник как раз туда и надевают.
Судьба Софрона висела на волоске. Его самого, его родных. По смыслу мне платить не следовало: товара-то нет. Но я заплатил. Он понял:
— Господине! Я те… по гроб жизни! Во всяк день за твоё здоровье, ко всякой иконе — молитву сердешную…! Уж я говорил друзьям-сотоварищам, что не может Зверь Лютый людей своих в беде оставить. А не верили. Да я и сам-то… сомневался сильно… А ныне… Как Господа Бога вживую увидал! Вот те крест! С могилы, почитай, засыпанный поднял! Будто Иисус — Лазаря! Спаситель наш!
Он понадеялся… даже не на слово какого-то юнца с пафосным прозванием «Зверь Лютый». Просто:
— Этот… «зверь»… он — умный. Выкрутится… как-то… и нас спасёт… может быть…
Его вера. В удачу, в силу, в превосходство. В меня.
Я выкрутился. И его вытянул.
Сперва заплатил. Потом… Калауз «дуба дал». Князем Рязанским стал Живчик, с которым таких маразмов не возникает.
Софрон в меня верит. А я ему доверяю. И дело своё он знает хорошо.
Весна 1167 года, я вернулся из «грязевого похода». Переживал за Саморода, двинувшего на Суру добивать «закоренелых язычников», тревожился о Чарджи, вышедшем на Сухону. Пытался сообразить лучший способ крепления клевант на параплане. Тёр глаза после бессонной ночи со «стриптизом на привязи» Ростиславы Андреевны…
— Чёт мы, господа ближники, не с оттуда заходим. Давай-ка, Софрон, прикинь — сколько ты сможешь.
— Ну… кто ж знает… как год будет… это ж промысел божий.
— А если цену поднять?
Агафья в доме, в людях — просто гений. Не в рынке. Вот и предлагает стандартный способ. Ситуация: «скачок спроса за предел предложения»… не знакома.
Остальные мои «хоз. головы» — Николай, Терентий и Потаня — понимают, что рынок мы вычерпали, «забашлять по ноздри» — толку не будет.
Три года назад, при первой встрече с Софроном на Стрелке, я делал прикидки по возможному потоку зерна из Рязанско-Муромских земель. Не сколько «продадут», а сколько «могут продать».
Численность хлебопашцев Окского бассейна считал в 30 тыс. хозяйств. Именно «бассейна» — левобережье Оки с Коломной ушло к Суздалю, Муромское и Рязанское княжества слились, голядь выбили с Поротвы. Полит. география изменилась, а экономическая — нет. «Русь — от русла». Реки — зоны расселения основной части населения и транспортные магистрали.
Предположил, что средний крестьянин без надрыва сможет продать 3 пуда. Либо сразу — год урожайный, рыбка хорошо ловится… Либо чуть увеличивая (на 3–5 %) запашку под гарантированный сбыт.
Получалось: могу купить 90 тыс. пудов. Смогу кормить 13 тыс. человек. Без своего хлеба!
В том момент… вопли «Ура!» в моей душе. А деньги, орг. вопросы, хранение… порешаю.
В реале всё оказалось разнообразнее. Полсотни боярских вотчин продают 70 тыс. пуд. А остальное «вольное хлебопашество», 25 тыс. хозяйств — 30.
Да, они увеличили запашку. На 3–5 %. И это всё. И так — на века.
Здесь, за восемь веков «до», такое — «богачество невыразимое».
Воля! Над душой ни попа, ни боярина… Благодать! Юг, чернозём… Шестьдесят пудов на пятерых?! — Обожраться!
«Керосин», «спички» — а что это? Ковать коня на полный круг, пахать на быках… разве так бывает?
Хлебопашество на «Святой Руси» имеет свою историю развития. Умом мы это понимает, но в душе «опрокидываем» представления об 19 в. в далёкое прошлое. «Что было — то и… и прежде было». Анахронизмируем.
Чуть подробнее.
До эпохи раннего железа на территории лесной полосы Восточной Европы господствует ячмень. Потом его меньше: к 10 в. — 2/3 от пшеницы.
Вторая половина I тысячелетия: на первом месте пшеница (мягкая), втрое меньше — полба. Примерно столько же мелкоплодных бобов. Несколько меньше гороха.