— Какое-то время вы будете у нее в безопасности. Ведь никто не знает о ее связи со мной.
— А что вас связывает?
Дунаев пожал плечами и развел руками.
— Я ведь не такой уж и дурак, Стоун. Вы меня недооцениваете, если думаете, что я эмигрировал из Москвы, не обеспечив себе никакой защиты.
— То есть?
— Как большинство советских секретных оперативников, я сохранял кое-какие документы, которые в случае необходимости могли бы послужить мне защитой от тех, на кого я работал. Счета, зашифрованные записки, шифровальные блокноты, списки наших агентов во французских и западногерманских организациях. Даже сейчас, спустя несколько десятилетий, эти списки дороже платины. Ведь некоторые из этих агентов сейчас занимают довольно высокие посты. И каждый раз, приезжая в Париж, я оставлял очередную порцию документов, очередной микрофильм.
— И эта женщина, эта проститутка, сохранила их для вас?
— Да, она проститутка. А документы действительно хранились у нее, в ее квартире в Марэ. Это и была моя страховка.
— Но почему, черт побери…
— Верность. И желание отблагодарить. Причины, по которым очень многие люди помогают другим. Ей было четырнадцать, она была проституткой уже тогда. Нацисты узнали, что она участвует в движении Сопротивления. Ее в числе других арестованных повели на расстрел. Их поставили в ряд на крыше. Я тогда был внедрен в нацистскую организацию в Париже и был в тот вечер на крыше. Я увидел эту несчастную девчонку, и мне удалось спасти ей жизнь. Я сказал, что хочу переспать с ней. Да, мистер Стоун, все документы хранятся у нее. И это самое надежное место. Вы знаете Париж?
— В определенной степени.
— В Марэ есть маленькая улочка, улица Малера. — Дунаев достал потрепанную карту города и ткнул коротким пальцем. — Вот здесь. Но ради нее и меня не оставайтесь там долго. Куда вы поедете после Парижа?
— В Москву.
— В Москву?! Но это безумие! Вы просто суете голову в пасть льва!
— Возможно, вы правы. Но у меня нет выбора. Если я не уеду, меня обязательно убьют. А если поеду… Это моя последняя надежда. Если бы я сумел раскопать всю сеть, я бы смог добраться и до исходного звена, остановить этот заговор, защитить себя. Они должны будут считаться с этим в интересах Советского государства.
Дунаев торжественно кивнул.
— Да, — подхватил он. — Они должны будут. Да.
— Но кто они? Что вы о них знаете?
— Я слышал, их называют старообрядцами.
Старообрядцы… Стоун уже слышал это слово раньше… Но где и когда?
— Я слышал, это движение началось в последние дни сталинизма, когда лучшие, самые верные люди подвергались жесточайшим репрессиям. Слухи о старообрядцах дошли до самого Кремля. Накануне свержения Хрущева ему позвонили. Звонил телохранитель одного из тех, кто участвовал в заговоре. Говорят, он был из них, из этих старообрядцев, которые видели тогда в Хрущеве последнюю надежду.
Старообрядцы… Теперь Стоун вспомнил. Мимолетное упоминание о них он встречал в письме Элфрида Стоуна, хранившемся в сейфе в Кэмбридже. Неужели он тоже слышал… знал что-то об этом движении?
— Любая подпольная сеть, подобная этой, должна иметь руководителя, вождя, — сказал Стоун. — Вы должны мне помочь. Кто это? Кто эти люди?
— Да, лидер есть. Но его имя неизвестно.
— Но должен же быть способ…
Дунаев очень медленно кивнул. Он был очень сосредоточен.
— Кое-что мне известно, — произнес он. — Вы ведь эксперт по вопросам политики моей Богом забытой страны… Поэтому вы должны знать об одном из страшнейших зверств, совершенных в годы второй мировой войны, которое можно сравнить только с преступлениями фашистов. Я имею в виду массовый расстрел в Катыньском лесу. Катыньская бойня, организованная и приведенная в исполнение моими коллегами, людьми из НКВД.
— Конечно, я слышал об этом. Тогда, в 1940 году, были убиты тысячи и тысячи польских офицеров. Сколько? Четыре тысячи? Пятнадцать?.. Это один из самых страшных эпизодов войны.
— О, мой друг, вам известно далеко не все. На протяжении долгих лет эта история старательно и искусно замалчивалась советским правительством. Великий Уинстон Черчилль не хотел ворошить все это. Он опасался, что это может привести к новой войне. И даже сейчас вы у себя на Западе почти ничего не знаете о Катыньском расстреле.
— Если это имеет какое-то отношение к…