«Вы бы не остановились, точно?!
Мы все с интересом смотрим на Мака; он качает головой.
«Здесь так много людей умирает. Чувствуешь, что немного раньше или немного позже, это уже не разница. Я, во всяком случае, не рассчитывал бы, что кто-нибудь станет останавливаться из-за меня».
Да, это правда. Мак на это не рассчитывал бы.
А он продолжает мягким тоном:
«Я думаю, гораздо лучше продолжать заниматься своим делом, не отвлекаясь постоянно из-за посторонних людей и событий».
Мы смотрим с еще большим интересом. Неожиданно мне приходит мысль:
«Но если бы, Мак, – говорю я, – если бы это была лошадь?»
«О, лошадь! – говорит Мак, внезапно становясь вполне человеческим и живым существом, и совсем не отстраненным. – Это было бы совсем другое дело! Конечно же, я бы сделал для лошади все, что я бы мог».
Мы все хохочем, а он выглядит удивленным.
* * *
Сегодня, определенно, был День Запора.
Здоровье Абд эс Саляма несколько дней оставалось жгучей темой. Все виды слабительных были испробованы на нем. В результате теперь он «очень ослаб», по его словам. «Я бы хотел поехать в Камышлы, Хвайя, чтобы меня кольнули иглой, чтобы восстановить силы».
Еще более опасно состояние некоего Салеха Хассана, чьи внутренности упорно не поддаются никакому лечению, начиная с осторожного применения «Эно» и кончая полбутылкой касторки.
Макс прибегает к лошадиному лекарству доктора из Камышлы. Больному дается огромная доза, а затем Макс говорит ему, что если его желудок «подействует до заката», он получит большой бакшиш.
Его друзья и родные тотчас сплотились вокруг него. Всю вторую половину дня они заняты тем, что водят его вновь и вновь вокруг городища, подбадривая и понуждая криками, беспокойно поглядывая в то же время на клонящееся к закату солнце.
Надежды на успех остается мало, но через четверть часа после Fidos мы слышим радостные возгласы и крики. Новость распространяется как пожар на ветру! Шлюзы раскрылись! Окруженного полной энтузиазма толпой бледного страдальца торжественно ведут к дому получить обещанную награду!
* * *
Субри, все больше забирая власть, твердо взял в свои руки наше хозяйство на Браке, при этом он считает, что оно далеко не так величественно, как ему следует быть! Он, как и все остальные, очень озабочен нашей «репутацией». Он убедил Михеля пренебречь экономией и купить мисочки для супа на базаре в Камышлы. Они и огромная суповая миска появляются каждый вечер и занимают слишком много места на единственном маленьком столе, так что все остальное приходится устанавливать в положении неустойчивого равновесия на кровати! Идея Ферхида, что любое блюдо можно положить себе на тарелку и есть с помощью одного только ножа, также отметена, и появляется странный ассортимент столовых принадлежностей. Субри, кроме того, купает Хайю, вычесывает узлы из ее шерсти с помощью гребенки (неохотно купленной Михелем) и даже завязывает ей на шее бант из дешевого розового шелка. Хайю преданна ему!
Приезжает жена водовоза и трое из его десяти детей. («Это твоя вина», – с укором говорит мне Макс.) Это склонная ныть и довольно неприятная женщина, а дети на редкость малопривлекательны. Их носы, прямо сказать, в отвратительном состоянии. Почему это именно у человеческих детенышей носы всегда текут, если оставить их в естественном состоянии? Котята, щенки, ослята вроде бы никогда не страдают этим недугом!
Благодарные родители наказывают своим детям целовать рукава их благодетелей при любой возможности, и они считают своей обязанностью это выполнять, невзирая на все наши старания избежать этой церемонии! После этого их носы выглядят гораздо лучше, а я вижу, что Макс разглядывает свой рукав с определенным недоверием!
В последние дни мы раздали много аспирина против головной боли. Стоит жара и ходят грозовые тучи. Люди прибегают к помощи и восточной, и западной науки. Проглотив наш аспирин, они спешат к шейху, который любезно кладет им на лоб докрасна раскаленные металлические диски, «чтобы изгнать злого духа». Я не знаю, кому приписывается честь исцеления!
Сегодня утром в нашей спальне обнаружена змея, ее нашел Мансур, придя исполнять свою «службу». Она лежит в корзинке под умывальником. Большое волнение. Все сбегаются, чтобы участвовать в ее убивании. Последующие три ночи я настороженно прислушиваюсь к шорохам, прежде чем заснуть. Потом забываю.
Однажды утром за завтраком, взглянув на Бампса, я спрашиваю Мака, не нужна ли ему более мягкая подушка.
«Не думаю, – говорит Мак несколько удивленно, – а что, с моей что-нибудь не так?»
Я бросаю торжествующий взгляд на Бампса, он ухмыляется.
«Я вам не поверил, – признается он позднее. – Я думал, вы просто рассказываете сказки про Мака, но он просто невероятен. Ничего из того, что у него есть или что он одевает, похоже, никогда не пачкается, не рвется, не делается неопрятным. И как вы говорите, у него в комнате нет ничего, кроме пледа и дневника, даже книжки. Я не знаю, как ему это удается».
Я оглядываю принадлежащую Бампсу половину комнаты, в которой он живет вместе с Полковником. Она усыпана признаками его экспансивной и бьющей через край натуры. Только отчаянные усилия со стороны Полковника не позволяют им захлестнуть его половину.
Михель внезапно начинает бить по Мэри огромным молотком под самым окном, и Бампс вылетает как ракета, чтобы велеть ему прекратить!
Сейчас, когда настала жара, Макс и Бампс являют разительный контраст в одежде. Бампс снял с себя все, что мог снять. Макс, следуя обычаю арабов, одел все, что можно. Он тепло одет в толстое твидовое пальто с поднятым воротником, и кажется, совершенно не чувствует солнца.