— Как интересно! — восхитилась Юля.
Но не удивилась. Такой фокус ей был известен еще с уроков физики: маленькое отверстие может служить объективом, как увеличительное стекло, и давать четкое изображение. Темный сарайчик превратился как бы во внутренность громадной кинокамеры, а объективом была дырка от сучка — она светилась в двери.
— И правда кино, — сказала Юля.
— Сейчас еще не очень интересно. А позже, когда закат, тут знаешь какие сказки получаются! Можно что хочешь увидать, особенно когда облака горят… Все такое красное и золотистое, и будто… Ну, как на другой планете.
— Фаддейка, но ты же не любишь выдумки, — осторожно поддразнила Юля.
Он настороженно огрызнулся:
— Кто тебе сказал?
— Нина Федосьевна. Как ты разругал «Аэлиту».
— «Аэлита» — другое дело. Потому что всё там не так. А тут, наоборот, так.
Юля почуяла его ощетиненность и примирительно сказала:
— Хорошее кино. Только жаль, что вниз головой.
— Ничего не жаль, даже интереснее!.. А если надо, я могу и так! — Фаддейка вскочил на чурбак, подпрыгнул и повис на турнике — это была тонкая труба, вделанная между стенкой и столбом, подпирающим крышу.
Фаддейка покачался, роняя незашнурованные кеды, крутнулся, закинул ноги на трубу и повис вниз головой. Столб качнулся. Толчок передался всему сарайчику, дверь с тонким пением отошла, и в открывшемся свете перевернутый Фаддейка возник во всей красе. Красно-апельсиновые клочья волос разметались, как борода Барбароссы. Широкие губы расползлись улыбкой-полумесяцем. Майка съехала до подмышек. На уровне Юлиных глаз горели на тощем Фаддейкином животе свежие царапины — следы недавней возни с поленьями, и темнел аккуратный, как электрическая кнопка, пуп. Юля засмеялась, хлопнула Фаддейку по пузу и сказала, что он свихнет шею.
— Не-а! Я могу так хоть сколько висеть. Хоть две серии настоящего кино…
Он закачался, устраиваясь поудобнее, — как летучая мышь, которая отдыхает вниз головой. Из карманов посыпались пятаки, карандашики, мелкие гайки и стеклышки. Следом за ними на дощатом полу звякнула плоская медяшка. Фаддейка разогнул колени, мягко упал на руки и быстро накрыл ее ладонью.
Но Юля уже спросила:
— Ой, что это?
Фаддейка подумал немного, не поднимаясь с корточек. Потом встал и протянул непонятную штучку Юле.
Это была бляшка из красноватой меди или бронзы. С неровно обрубленными краями, с коротким обрывком цепочки. Размером с очень крупную монету. Красиво и точно был отчеканен на металле вздыбившийся жеребец — каждый волосок можно разглядеть. Крошечный выпуклый глаз жеребца горел живой красной искоркой. Над конем разбрасывало колючие лучи маленькое солнце. По краю этой медали (или талисмана, или еще чего-то) шли непонятные значки. А может, буквы, только совсем незнакомые.
Обратная сторона медяшки была гладкая.
Юля подержала странную медаль на ладони — тяжелую и удивительно холодную, словно с зимней улицы принесли.
— Что это, Фаддейка?
Он сказал не очень охотно, однако без промедления:
— Это тарга.
— Что?
— Ну… такое старинное украшение одного племени.
— А откуда оно?
— Ну… тут ведь много всяких старых редкостей находят. Потому что исторические места.
Юля покачала таргу на цепочке:
— Интересная вещь… Только не похожа на старинную.