Загадка завещания Ивана Калиты: читать начало книги онлайн

Совпадение имен у двух ветлужских князей в одном и том же XIV в. вряд ли можно признать случайным, и поэтому именно в князе Никите Федоровиче Ростовском мы и предлагаем видеть «мифического» ветлужского князя Никиту Ивановича Байбороду, упоминаемого «Летописцем». Составитель «Летописца», писавший много позже событий XIV в., несомненно, был знаком с другими историческими источниками и летописными сводами, с которыми пытался соотнести свой исходный материал, послуживший основой для «Летописца». В нем он нашел упоминание о князе Никите Ветлужском. Пытаясь уточнить его отчество, он, очевидно, обратился к частным разрядам и различным местническим спискам бояр, где, действительно, среди бояр великого князя Василия I нашел упоминание о занимавшем одно из первых мест при московском дворе Никите Ивановиче. Именно его он и отождествил с Никитой Ветлужским. Но только в XX в.

С.Б. Веселовский выяснил, что речь в этих записях идет о совершенно ином персонаже — Никите Ивановиче Воронцове, сыне того самого Ивана Федоровича Воронцова который был свидетелем завещания 1389 г. Дмитрия Донского. Он же уточнил по упоминаниям в актах и примерные даты жизни Никиты Ивановича Воронцова, который был жив еще в 40-х гг. XV в.[234]

Определив, что Никита Иванович Байборода в действительности должен отождествляться с Никитой Федоровичем Ростовским, мы легко согласуем показания «Летописца» о том, что ветлужский князь должен быть современником князя Семена Ивановича Галичского, поскольку на его дочери женился сын последнего.

Судя по «Летописцу», у князя Семена Ивановича было два сына — Андрей и Федор. Упоминаются ли они другими источниками? Да.

Многие русские летописи. рассказывают, что в 1397 г. великий князь Василий Дмитриевич послал своих бояр на Двину и в Заволочье сказать тамошним поселенцам, чтобы они «задались» за великого князя, который будет «боронить» их от Новгорода. После неудачных переговоров новгородского владыки Иоанна с великим князем новгородцы начали военные действия. Весной 1398 г. новгородские воеводы с ополчением пошли на Двину к городку Орлецу. На дороге их встретил владычный волостель с Вели (приток реки Ваги), от которого они узнали, что великокняжеский боярин Андрей в самый день Пасхи напал с двинянами на Вель, волость Святой Софии, повоевал ее и взял поголовный («на головах») окуп[235]. Зная, что уже отец Андрея потерял на московской службе княжеский титул, мы предлагаем видеть в нем именно Андрея Семеновича.

Что же касается другого сына Семена Ивановича — Федора Семеновича, то упоминание о нем в качестве «послуха» мы находим в двух актах первой половины XV в. Это две данные Троице-Сергиеву монастырю — вдовы князя Петра Дмитриевича (сына Дмитрия Донского) Евфросиньи Полиевктовны на село Новое с деревнями в Вышгородском стану Дмитровского уезда и вдовы князя Афанасия Ивановича Шехонского Аграфены и ее детей на небольшой монастырей Святого Николы на реке Шексне. Обе грамоты датируются 1432–1445 гг., по времени игуменства в Троице-Сергиевом монастыре упоминаемого в них Зиновия[236]. Не противоречит известным нам фактам и свидетельство «Летописца» о захоронении князя Федору Семеновича во Владимире «у Богородицы»[237].

Встречается в летописях имя и «игумена Даниила» Судя по всему, им являлся Даниил, епископ Звенигородский и Смоленский, получивший этот сан незадолго до смерти митрополита Алексея (1378 г.) и скончавшийся в Москве в 1397 г.[238]

Дальнейшее знакомство с текстом древнейшей части «Летописца» показывает, что в ней содержатся и другие реалии, относящиеся к последней четверти XIV — первой четверти XV в.

Таково, к примеру, известие о вражде сыновей князя Семена Ивановича: «Князь Андрей с Федором к киевскому и московскому ездили миритися, и помирилися…» Н.М. Карамзин, а вслед за ним и С.А. Семячко считали, что речь идет о «Киевском и Московском князе», как это указывается в поздних списках «Летописца». Но в ранних списках слова «князь» нет. Речь, по всей видимости, должна идти о митрополите киевском и московском, — под этим определением, возможно, скрывалась личность Пимена, находившегося в 1381–1382 гг. в ссылке в галичских пределах на Чухломе[239]. При этом участие духовного иерарха в примирении князей нельзя считать каким-то необычным делом — подобные примеры хорошо известны в это время.

Итак, анализ уже первой статьи «Летописца Воскресенского монастыря» показывает, что упомянутые в ней Лица — князья Семен Иванович Галичский, его сыновья Федор и Андрей, Никита Ветлужский, игумен Даниил вполне могут быть соотнесены с реальными людьми, действовавшими на рубеже XIV–XV вв. Тем самым мы должны признать, что рассказ «Летописца» не является «плодом фантазии автора», как полагала С.А. Семячко, а отражают реально происходившие события. Поэтому нам необходимо, хотя бы приблизительно, реконструировать действительную хронологию основных отображенных в древнейшей части памятника событий.

«Летописец» начинается с того, что «приехали из Орды вси князи рустии, и досталось в удел князю Семену Ивановичу Кострома да Галич, и князь жил год и преставился». Конечно, говорить о том, что князю Семену достались «в удел» в конце XIV в. Кострома и Галич, не приходится. Но что же имел в виду автор этого известия, когда говорил об «уделе» князя Семена? Для этого мы должны вновь возвратиться к фрагменту из «Слова о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича», помещенному в Списке Дубровского IV Новгородской летописи. В нем рассказывается, что перед кончиной Дмитрий Донской потребовал от своих «вернейших» бояр, среди которых был и князь Семен Иванович Галичский, заботиться о княгине: «и се предаю вамъ княгиню свою…»[240].

В чем же выражалась эта забота? Из духовной грамоты Дмитрия 1389 г. видим, что его вдова Евдокия из уделов своих сыновей получала в пожизненное владение ряд волостей. В частности, ей достались «оу князя оу Василья… ис Костромы Иледам с Комелою, а оу князя оу Юрья из Галича Соль»[241]. Понятно, что княгиня должна была управлять выделенными ей волостями. Разумеется, управление ими она осуществляла не лично сама, а через специально назначенных наместников, одним из которых, очевидно, и был князь Семен Иванович Галичский, управлявший ее галичскими и костромскими волостями. При этом его статус, как «вольного слуги», был выше, чем у обычных княжеских наместников, и он мало зависел от того князя, в уделе которого находились эти волости. Об этом, в частности, свидетельствует все та же духовная грамота 1389 г. московского великого князя: «А хто моих бояръ имет служити моей княгине, техъ бояръ, дети мои, блюдите с одиного»[242]. Видимо, этот особый статус Семена Ивановича Галичского и имел в виду автор «Летописца», когда говорил об «уделе» князя Семена.

Под 1392 г. русские летописи сообщают о поездке в Орду сына Дмитрия Донского, великого князя Василия Дмитриевича. Кхану он отправился 16 июля[243], а обратно на Русь вернулся в октябре того же года[244]. Летом предшествовавшего 1391 г. хан Тохтамыш потерпел поражение от Тимура, остро нуждался в деньгах и с целью их сбора вызывал в Орду и других русских князей. В частности, сохранилось известие летописца о возвращении из Орды в 1391 г. князя Бориса Константиновича Нижегородского (из рода суздальских князей)[245]. Отсюда становится понятным, что, говоря о возвращении из Орды «всех» русских князей, автор «Летописца», очевидно, имел в виду осень 1392 г., когда от хана вернулся великий князь Василий Дмитриевич. Поскольку после этого князь Семен Иванович Галичский прожил еще год, его кончину следует отнести к 1393 г.

После его смерти галичскими волостями великой княгини Евдокии стал управлять его сын Федор, а костромскими — брат последнего Андрей Семенович.

Далее в «Летописце» рассказывается о посещении князем Федором Семеновичем «игумена Даниила». Поскольку, как мы выяснили, им был Даниил, епископ Звенигородский и Смоленский, это событие могло произойти только до его кончины в 1397 г.

Попытаемся теперь определить время основания Воскресенского монастыря в Солигаличе. Это событие не могло произойти ранее 1393 г., когда умер князь Семен Иванович Галичский, поскольку в «Летописце» об основании монастыря говорится уже после смерти Семена его сыном Федором. Определенное указание на точную дату основания дает сам памятник, когда сообщает, что закладка храма состоялась в праздник Вознесения, пришедшийся на день памяти святого Иова Многострадального (6 мая), а следовательно, Пасха в этот год должна была праздноваться 28 марта. Обратившись к пасхальным таблицам, видим, что подобное сочетание дней за XIV–XV вв. случилось всего семь раз: в 1339, 1350, 1361, 1372, 1434, 1445 и 1456 гг.[246] Но ни одна из этих дат нас не удовлетворяет по ряду причин. В чем же тут дело? Обратившись к тексту «Летописца», видим, что он сообщает о завершении строительства храма к Ильину дню (20 июля). Очевидно, в исходном тексте памятника сообщалось о том, что закладка церкви состоялась в праздник Вознесения, а уже на следующий день, пришедшийся на память Иова (6 мая) закипела работа по его возведению. Позднейший составитель «Летописца» не разобрался в этом и приурочил эти два этапа (собственно закладку и начало строительства) к одному и тому же дню. При таком понимании текста, снова обратившись к пасхальным таблицам, мы можем выяснить, что подобное соотношение дней за 200 лет (с 1300 по 1500 г.) имело место всего пять раз: в 1345, 1407, 1418, 1429 и 1440 гг. Наиболее вероятным из них представляется 1407 г.[247] Именно его и следует признать датой основания Воскресенского монастыря.

Далее «Летописец» повествует об истории вражды князя Андрея Федоровича Галичского с его дядей Андреем Семеновичем Костромским и Никитой Ветлужским. Зная внутриполитическую обстановку в Северо-Восточной Руси того времени, легко понять и истоки этого конфликта. С начала XV в. обостряются противоречия между великим князем Василием I и его дядей князем Юрием Дмитриевичем, претендовавшим на великокняжеский стол. Все это в итоге привело к длительной феодальной войне второй четверти XV в.

Не останавливаясь на этих, неоднократно описанных событиях, укажем лишь, что до поры до времени противники внешне сохраняли мир: князь Юрий Дмитриевич вполне резонно опасался маячившей за своим братом фигуры грозного великого князя Литовского Витовта, приходившегося тестем Василию I. Но среди прочих сторонников обоих лагерей, не обремененных дипломатической осторожностью, настроения были более напряженными. Между тем галичские князья оказались по разные стороны линии противостояния. Сын Федора Андрей служил князю Юрию Дмитриевичу, а его дядя князь Андрей Семенович — великому князю Василию I. Понятно, что в этих условиях, чувствуя превосходство сил своего господина, князь Андрей Семенович не смог избежать соблазна силой захватить вотчины своего племянника. Вот как повествует об этом «Летописец»: «Посла князь Андрей (Федорович. — К. А.) послы на Ветлугу х князю Никите Ивановичу да х Костроме к дяде своему Андрею Семеновичу, чтоб его вотчины отдали. И князь Никита Иванович да князь Андрей посла его пограбили, а ему приказали: не ведати тебе вотчины до века. И князь Андрей Федорович ходил с великою силою на те вотчины, выжгли промеж ими».

В нашу задачу не входит описание и установление точной хронологии всех перипетий этой борьбы. Укажем лишь на то, что, по данным «Летописца», на стороне Андрея Семеновича и Никиты Ветлужского выступили «племянники» последнего — суздальские князья Данило Борисович, Юрий Васильевич, Михаил Дмитриевич, а также татары и черемисы. Борьба шла с переменным успехом — в ней пали сыновья Никиты Гавриил и Юрий, сын Андрея Семеновича Дмитрий, а сама она сопровождалась разорением целого ряда мест: князь Андрей Федорович «на Костроме грады пожег», а в отместку его противники разграбили Воскресенский монастырь в Солигаличе, после чего он на длительный срок запустевает[248].

Находит ли отражение эта междоусобная борьба в других, нежели солигаличский «Летописец», источниках? Да. Среди суздальских князей этого времени действительно известны князья Данило Борисович и Юрий Васильевич. Московский летописный свод конца XV в. 3 июля 1410 г. датирует известие о набеге «изгоном» одного из отрядов князя Данилы Борисовича вместе с татарами на Владимир и учиненных там грабежах[249]. После сообщения «Летописца» о сожжении князем Андреем Федоровичем городов «на Костроме» вполне очевидной становится причина укрепления в 1410 и 1416 гг. Василием I Плеса и Костромы[250].

Описание борьбы, в которой принимали участие галичские князья и Никита Ветлужский, а вместе с тем и вся древнейшая часть «Летописца», заканчивается известием о «море»: «И попусти Бог князю Никите: прииде на его землю болезнь коркотная и изомроша вси, и погибе град Хлынов». И действительно, под 1420 г. московский летописный свод конца XV в. отмечает это событие, помещая о нем целую статью: «О мору и о гладе. В лето 6928 Бысть моръ силенъ на Костроме и вь Ярославле, в Галиче на Плесе, в Ростове, почен от Успенья богородици (15 августа.  — К. А.). И тако вымроша, яко и жита бе жати некому, а снегъ паде на Никитинъ день (15 сентября. — К. А.) и иде три дни и три нощи, паде его на 4 пяди и потом соиде и потом мало кто, что ежа, и бысть глад по мору»[251].

Таким образом, в «Летописце» нашли свое отражение реальные лица и события, укладывающиеся в хронологические рамки между 1392 и 1420 гг. Но почему же все они отнесены памятником к эпохе до 1372 г. (или 1375 г., по другим спискам)?

Виной тому стало то, что составитель «Летописца» не смог справиться с одной исторической проблемой, которая, к слову сказать, была решена только во второй половине XX в. Она заключается в вопросе — где находился центр владений князя Никиты Ветлужского? «Летописец» на этот счет неоднократно указывает, что его стольным городом являлся Хлынов.

Но здесь возникает серьезное противоречие, с которым, несомненно, должен был столкнуться составитель памятника. Известно, что Хлыновом вплоть до 1780 г. называлась Вятка (ныне Киров), расположенная на одноименной реке. Считается, что история Вятки уходит своими корнями в XIV в., и в литературе основание города обычно связывают с одним летописным известием, помещенным под 1374 г. Под этой датой в ряде летописей рассказывается о походе ушкуйников, ограбивших поволжские земли. С награбленной добычей они «преидоша за Волгу, и суды вся пожгоша, а сами поидоша къ Вятке на конехъ по суху и, идуще, множество селъ и властей по Ветлузе пограбиша»[252].

Мы уже видели, что древнейшая часть «Летописца» заканчивается известием о гибели ветлужского князя: "И не попусти Бог Никите, прииде на его землю болезнь коркотная и изомроша вси, и погибе град Хлынов, и после того времени много кровопролития было». Сопоставив его с сообщением о походе ушкуйников по реке Ветлуге в 1374 г., составитель «Летописца», очевидно, понял его таким образом, что старый город Хлынов, располагавшийся на Ветлуге, был уничтожен в 1374 г., а после этой даты возникает уже новый одноименный город, на этот раз на Вятке. Тем самым он пришел к выводу, что все содержание древнейшей части памятника должно относиться ко времени до 1374 г.

Попытался он определить и время, начиная с которого идут известия «Летописца». Обнаружив в летописях под 1332 г. известие о выезде из Орды Ивана Калиты[253], он сопоставил его с начальной фразой памятника: «приехали из Орды вси князи рустии» и отнес ее именно к этому году. Далее, в соответствии с этими двумя предположениями, он по своему разумению разбил содержание «Летописца» на отдельные погодные статьи.

Искусственность подобной хронологии видна по анализу уже первых двух статей «Летописца». Под 1332 г. сообщается о получении князем Семеном Ивановичем удела, после чего он прожил еще один год. Далее говорится об основании монастыря в Галиче его сыном князем Федором Семеновичем, первый настоятель которого Афанасий игуменствовал в нем три года. Не замечая явной арифметической ошибки, составитель «Летописца» датирует рассказ о знамении князю Федору 1335 г., то есть на третий год игуменства Афанасия, забыв о том, что с момента получения его отцом удела должно было пройти как минимум четыре года. Отсюда вполне закономерно вытекает и другая ошибка в хронологии в следующей статье «Летописца», помеченной им под 1335 г., которую составитель памятника просто не заметил — в этот год праздник Вознесения приходился не на 6 мая, как говорит источник, а на 25 мая. Понятно, что в этих условиях говорить о какой либо достоверности дат «Летописца» просто не приходится.

Признав, что древнейшая часть «Летописца» повествует о событиях рубежа XIV–XV вв., мы вновь сталкиваемся все с той же проблемой, что и составитель памятника: главным городом князя Никиты Ветлужского называется Хлынов, соотносимый с древней Вяткой, известной с 1374 г. Начиная с этого времени в летописях о ней постоянно встречаются упоминания, в которых нет ни малейшего намека на то, что в ней княжил ветлужский князь[254].

Однако никакого противоречия здесь нет. Его в 1971 г. удачно объяснил вятский историк А.В. Эммаусский. «Ошибка заключалась в том, — писал он, — что все историки считали, что главный город Вятской земли с самого своего возникновения назывался Хлыновом, а слово "Вятка" трактовали как синоним Вятской земли».

В доказательство своих утверждений, обратившись к «Списку русских городов дальних и ближних» конца XIV в., он отметил, что в перечне «залесских» городов после Нижнего Новгорода и Курмыша на Суре стоит Вятка, но нет никакого Хлынова[255]. Этот источник, по мнению ученого, «убеждает нас, что первый город, поставленный на реке Вятке, первоначально носил название этой реки». Он упоминается и в договорной грамоте 1428 г. Василия II с Юрием Галицким[256], и в послании митрополита Ионы 1452 г. на Вятку[257]. И только после 1452 г. в документах появляется другое наименование — Хлынов. В Воскресенской, Львовской и Софийской первой летописях, в Устюжском летописном своде под 1457 г. помещено известие о походе московских войск на Вятку «со многими силами». Войска долго стояли под городом Хлыновом, но не взяли его и ушли обратно, так как вятчане подкупили одного из московских воевод Григория Перхушкова и он им «норовил»[258]. Отсюда А.В. Эммаусский сделал вывод: «Город Вятка получил другое название Хлынов в промежуток времени между 1452 и 1457 гг. Но для этого переименования был необходим какой-то повод. К сожалению, об этом поводе мы ничего не знаем и можем только высказывать догадки, исходя из исторической обстановки того времени»[259].

[234] О Никите Ивановиче Воронцове см.: Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 266 и др.

[235] ПСРЛ. Т. XI. С. 170. Первая Новгородская и Никоновская летописи Андрея именуют Албердовым (ПСРЛ. Т. XI. С. 168; Т. III. Первая Новгородская летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 389). Очевидно, это прозвище. Но откуда оно взято, остается неясным. В литературе также не было высказано никаких точек зрения относительно его происхождения.

[236] Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. Т. I. М., 1952. № 100, 103.

[237] Владимирский соборный храм был местом родового захоронения потомков великого князя Всеволода Большое Гнездо. Здесь среди прочих князей были погребены великий князь Ярослав Всеволодович и его сын Константин Ярославич, ставший родоначальником галичских князей. Вполне допустимо, что и его далекий потомок князь Федор Семенович также был захоронен в родовой усыпальнице. Правда, до настоящего времени его могила не сохранилась. Объясняется это тем, что с течением времени внутренность храма наполнилась захоронениями настолько, «что гробницы находились и в стенах, в особых комарах (нишах), и возле стен, подле гробниц, находящихся в комарах, и даже в некоторых местах одна гробница стояла на другой. В таком положении гробницы стояли до той поры (уже много позднейшей), когда, из желания сделать более простора в соборе, некоторые гробницы опустили под пол храма, а некоторые и совсем упразднили, переложив находившиеся в них останки в сохраненные гробницы; затем, еще позднее, и оставленные гробницы в комарах заложены были кирпичом. Только в придельных алтарях оставались видны некоторые гробницы» (Порфирий, архимандрит. Древние гробницы во Владимирском кафедральном Успенском соборе и Успенском Княгинином девическом монастыре и погребенные в них князья, княгини и святители. 2-е изд. Владимир, 1903. С. 3–4).

[238] ПСРЛ. Т. XI. С. 33, 94, 95, 116, 117, 122, 126, 166; Cp: Т. XIV М., 2000. С. 46 (второй пагинации). «Летописец» не случайно именует его игуменом. «Русский биографический словарь» дает о нем следующие сведения: «В епископа он хиротонисан около 1375 г., но в 1382 г. уехал из Смоленска в Москву и там остался; великий князь Дмитрий Донской дал ему в епаршеское владение город Звенигород, и Даниил именовался "владыкою звенигородским" Скончался в Чудове монастыре в марте 1397 г.» (Русский биографический словарь. Т. 6 (Дабелов — Дядьковский). СПб., 1905. С. 92 [репринт: М., 1996]). То, что после Даниила неизвестно более звенигородских епископов, показывает, что сан этот был всего лишь почетным званием, данным в знак уважения. Реально же никакой епископской кафедры в Звенигороде в описываемое нами время не существовало. Тот факт, что Даниил скончался в кремлевском Чудовом монастыре, заставляет предположить, что в действительности он исполнял там обязанности игумена. Судя по всему, он занимал эту должность между Елисеем Чечеткой, упоминаемым около 1380 г., и Исаакием, известным в 1397 г. (Строев М.П. Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви. СПб., 1877 С. 162; имеется репринтное издание этой книги: Кельн — Вена, 1990). Очевидно, в 80–90-х гг. XIV в. Даниил играл роль митрополичьего викария на случай хиротоний епископов, а также церковных служб в столице во время длительных отлучек митрополита из Москвы. В конце 70-х — начале 80-х гг. эту роль выполнял коломенский епископ Герасим (см.: Мазуров А.Б. Когда была основана Коломенская епархия? // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1996. № 4. С. 52–53).

[239] Как известно, в 80-х гг. XIV в. на Руси было два митрополита: Киприан и Пимен. Любопытно было бы проследить, как они именовались в документах того времени. Интересно и замечание «Летописца», что «московский велми жаловал князя Федора Семеновича». Очевидно, князь Федор, имевший реальную власть в Галиче, не преминул как-то облегчить судьбу высокопоставленного ссыльного, за что тот был впоследствии ему благодарен. Видимо, через Пимена князь Федор познакомился и с Даниилом, у которого просил монахов для устройства обители в Галиче. О тесных связях Пимена с Даниилом говорит хотя бы тот факт, что последний среди немногих лиц провожал Пимена в его последнее путешествие в Царьград вплоть до Дона, несмотря на определенное недовольство Дмитрия Донского самим фактом отъезда Пимена (ПСРЛ. Т. XI. С. 95).

[240] ПСРЛ. Т. IV Ч. 1. С. 488.

[241] ДДГ № 12. С. 34.

[242] Там же. № 12. С. 36.

[243] ПСРЛ. Т. XXIII. С. 132; Т. XXV С. 219.

[244] Там же. Т. XV Стб. 164 (первой пагинации); Т. XVIII. С. 142.

[245] Там же. Т. XV Стб. 160 (первой пагинации); Т. XVIII. С. 141.

[246] Степанов Н.В. Календарно-хронологический справочник // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1917 Кн. 1 (260). Таблица 11.

[247] Любопытно, что под тем же 1407 г. летописец поместил известие о закладке вдовой Дмитрия Донского незадолго до ее смерти Вознесенского монастыря в Московском Кремле: «Тое же весны княгини великая Еудокыя Дмитреева заложи на Москве церковь камену святаго Възнесения внутри города». Здесь она была и похоронена 7 июня (ПСРЛ. Т. XXV С. 236). Судя по названию обители, ее закладка пришлась на праздник Вознесения — именно на тот день, когда, по нашим расчетам, в Солигаличе, которым распоряжалась Евдокия, также закладывали церковь. Было ли это совпадение случайным или все же имело определенный смысл?

[248] Пересказ этих событий по Списку Публичной библиотеки содержится в статье А.С. Верещагина «Один ли был город Хлынов?» (Верещагин А.С. К истории древнего Хлынова. Вятка, 1904. С. 81–83).

[249] ПСРЛ. Т. XXV. С. 240.

[250] Под 1410 г.: «Того же лета князь великы Василеи повеле рубити град Плесо» и под 1416 г.: «Того же лета градъ Кострома заложенъ бысть» (ПСРЛ. Т. XXV. С. 240, 243).

[251] ПСРЛ. Т. XXV С. 244.

[252] Там же. Т. XI. С. 20; Т. XXV С. 189; Эммаусский А.В. Вятская земля в период образования Русского государства. Киров, 1949. С. 17; Луппов П.Н. История города Вятки. Киров, 1958. С. 59; История города Кирова. 1374–1974. Краткий очерк. Киров, 1974. С. 13.

[253] ПСРЛ. Т. XXV С. 170.

[254] Эту задачу с привлечением материалов «Летописца Воскресенского монастыря» попытался решить еще в начале XX в. вятский историк А.С. Верещагин в статье «Один ли был город Хлынов?». Но, в принципе признавая возможность существований двух одноименных городов Хлыновых — на Вятке и на Ветлуге, он не пошел дальше простого пересказа и признания «более чем сомнительным» всех показаний солигаличского «Летописца» (Верещагин А.С. К истории древнего Хлынова. С. 80–91).

[255] Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 124.

[256] ДДГ № 24. С. 64, 66.

[257] Акты исторические. Т. I. СПб., 1841. № 261. С. 490–492.

[258] ПСРЛ. Т. XXXVII. Устюжские и, вологодские летописи XVI–XVIII вв. Л., 1982. С. 45 (Устюжская летопись).

[259] Эммаусский А.В. К вопросу о времени основания города Вятки (Кирова): Уч. пособие. Киров, 1971. С. 21, 29–31.