Загадка завещания Ивана Калиты: читать начало книги онлайн

2-й и 11-й — Тимофей Васильевич Вельяминов. В 1378 г. он был воеводой в сражении на реке Воже[201] В 1380 г. стоял на Лопасне для охраны тыла армии, вышедшей против татар[202].

3-й и 12-й — Иван Родионович Квашня, родоначальник Квашниных, умерший в 1390 г. «Сказанием о Мамаевом побоище» он упоминается среди воевод на Куликовом поле[203].

6-й и 14-й — Иван Федорович Воронцов, племянник Тимофея Васильевича Вельяминова.

8-й и 16-й — Федор Андреевич Свибло. Летописью он упоминается в качестве воеводы в походе на Мордовскую землю в 1377 г. В 1380 г. был оставлен в Москве для охраны столицы, а в 1384 г. ездил в Новгород за «черным бором» — данью Орде[204].

9-й и 18-й — Иван Федорович Собака, сын Федора Константиновича Фоминского.

Ряд лиц упоминается только в духовной грамоте 1389 г.

13-й — Семен Васильевич, брат Тимофея Волуя Окатьевича, убитого на Куликовом поле.

15-й — Александр Андреевич Остей, брат Федора Андреевича Свибло. В 1385 г. он был наместником в Коломне, где был захвачен в плен князем Олегом Рязанским[205].

17-й — Федор Андреевич Кошка, сын Андрея Кобылы

19-й — Иван Андреевич Хромой, брат Федора Свибло и Александра Остея.

В летописном «списке вернейших бояр» видим новые лица: Дмитрия Константиновича (4-й), Семена Ивановича (5-й) и Никиту Федоровича (7-й). С.Б. Веселовский затруднялся с отождествлением этих лиц: «Дмитрий Константинович среди боярских родов был один: это — Д.К. Заяц-Добрынский, младшие братья которого при великом князе Василии Дмитриевиче и великом князе Василии Васильевиче были боярами. Но это сомнительно, как потому, что на боярство Д. Зайца пока не найдено нигде указаний, так и потому, что для его боярства, если оно было, это как будто рано. Если высказывать предположения, то вероятнее, что в данном случае произошла ошибочная перестановка имени и отчества, и, очевидно, можно видеть в этом боярине Константина Дмитриевича Шею Зернова… Семен Иванович, это, несомненно, ошибка, и следует Семен Васильевич (№ 13 нашего списка. — К. А.), т. к. Семена Ивановича за это время нет ни в одном роде… Никита Федорович. С таким именем есть одно лицо — Н.Ф. Туриков-Всеволож, но он жил много позже (при великом князе Василии Темном), и на боярство его тоже нет указаний в источниках»[206].

Но согласиться с тем, что в летописном списке могла произойти или перестановка имени и отчества, или описка сразу в двух случаях подряд, вряд ли возможно. Поэтому необходим комплексный анализ известий об этих лицах.

Первым в числе этих лиц, присутствовавших при смерти Дмитрия Донского, но не свидетельствовавших его завещания, значится Дмитрий Константинович. Единственной возможной фигурой с этим именем и отчеством оказывается князь Дмитрий Константинович Ноготь Суздальский, младший дядя жены Дмитрия Донского, родоначальник князей Ногтевых. Летописью он упоминается лишь дважды — как участник похода суздальских князей в 1367 г. против ордынского князя Булат-Темира и похода Дмитрия Донского на Тверь в 1375 г.[207] Поскольку сын Дмитрия Ногтя Юрий уже не имел удела[208], можно предположить, что к 1389 г. Дмитрий уже перешел на московскую службу и находился в полувассальной зависимости от великого князя. Летопись не упоминает о его смерти, но, так как Дмитрий Ноготь был младшим из сыновей суздальского князя Константина, В.А. Кучкин полагает, что он вполне мог дожить до конца XIV — начала XV в. Его старший брат, также Дмитрий Константинович (тесть Дмитрия Донского,) умер в 1383 г., другой брат Борис скончался в 1394 г.[209]

То, что Дмитрий Константинович упоминается «списком» без княжеского титула, не должно смущать нас. В XIV в. князья, переходя на службу в Москву, зачастую именовались без своего титула. Яркий пример этому — знаменитый воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский. Московским летописным сводом конца XV в. под 1371, 1376 и 1379 гг. он упоминается с княжеским титулом[210], хотя в то же время в перемирной грамоте с Ольгердом 1371 г. и завещании Дмитрия Донского 1389 г. он назван без него[211]. И только с начала XV в. потомки Рюрика и Гедимина сохраняют свой титул.

Упоминаемого «Списком вернейших бояр» Семена Ивановича нельзя признать Семеном Васильевичем духовной грамоты 1389 г. хотя!бы потому, что имя Семена Ивановича известно по другим источникам. Киприановская редакция «Сказания о Мамаевом побоище» при описании начала Куликовского боя среди воевод полка правой руки называет среди прочих и князя Семена Ивановича[212]. Поскольку в это время среди боярских родов действительно нет ни одного Семена Ивановича (носивший эти имя и отчество Семен Иванович Добрынский погиб в 1375 г. при штурме Твери[213]), упоминаемого «Сказанием о Мамаевом побоище» и летописным списком, Семена Ивановича следует отождествить с князем Семеном Ивановичем «Летописца Воскресенского монастыря». То, что это был именно галичский князь, подтверждается двумя фактами: 1) рать из Галича принимала участие в Куликовской битве, в описании которой называется князь Семен Иванович[214], и 2) благодаря тому что ранее В.А. Кучкиным было выяснено действительное родословие первых колен галичских князей, его следует признать сыном князя Ивана Федоровича Галичского, на дочери которого в 1345 г. женился князь Андрей Иванович Серпуховской. То, что Семен Иванович в 1380 г. упоминается с княжеским титулом, а через девять лет — без него, объясняется тем, что он, так же как и князь Дмитрий Константинович Ноготь, утрачивает княжеский титул на московской службе.

Итак, первый из «мифических» галичских князей оказывается реальным историческим лицом, жившим во времена Дмитрия Донского. Встречаются ли в русских летописях и другие «персонажи» из «Летописца»? Да.

Последним из упоминаемых летописным «Списком вернейших бояр» Дмитрия Донского, но не отождествленных нами лиц оказывается Никита Федорович. Согласиться с осторожным предположением С.Б. Веселовского, что это мог быть Никита Федорович Туриков из рода Всеволожских, убитый на Белевском бою 1438 г.[215], нельзя. Выясняя, встречается ли имя Никиты Федоровича, современника и боярина Дмитрия Донского, в летописях, мы обнаруживаем московского боярина Никиту, упоминаемого под 1368 г. Под этой датой псковский летописец за писал: «Приехаше посолъ с Низу от великого князя Дмитрея Никита, так наречаемый, и бывъ въ Юрьеве много днии, не оучини ничтоже на добро ни мало, и приеха во Псковъ»[216].

Определяя происхождение Никиты Федоровича и зная, что и Дмитрий Ноготь и Семен Галичский имели княжеский титул, мы должны предположить, что и он, возможно, принадлежал к одной из ветвей потомства Рюрика.

К какой? Для ответа на этот вопрос необходимо определить, сыном какого Федора мог быть Никита. Задача существенно облегчается тем, что в свое время В.А. Кучкиным, правда для других целей, была рассмотрена по нисходящей линии генеалогия русских князей с именем Федор, живших в конце XIII — первой половине XIV в., то есть в тот период, когда должен был жить отец Никиты Федоровича[217]. Искомым лицом оказывается князь Федор Васильевич Ростовский, о котором летописец сообщает, что он женился в 1326 г. и умер в 1331 г.[218] Из родословцев нам известно, что Федор разделил со своим братом Константином Ростов на две половины: «Князь Федор да князь Костянтин град Ростов поделиша, и досталася Устретинская сторона князю Федору, а Костянтину досталася другая половина города Ростова — Борисоглебская сторона»[219].

Но ограничивались ли владения Федора только Сретенской стороной Ростова? Вряд ли. В.А. Кучкиным было установлено, что брату Федора Константину Васильевичу помимо другой (Борисоглебской) стороны Ростова принадлежал Устюг и волости по Ваге и Северной Двине[220]. Поскольку Устюг являлся старинным владением ростовских князей начиная еще с XIII в.[221], становится ясным, что свои северные владения князь Константин Васильевич должен был получить по наследству от отца князя Василия Константиновича Ростовского. Если это так, то, зная о принципе равного раздела наследства в это время, логично предположить, что не менее обширные пространства на лесных окраинах Северо-Восточной Руси должен был получить и другой сын князя Василия Константиновича Ростовского Федор. Где же они располагались?

Некоторый свет на это проливает известие под 1310 г о рождении князя Федора Васильевича. Под этим годом летописец сообщает: «Родися князю Василию Костянтиновичю сынъ Феодоръ»[222]. Но целый ряд других летописей помещает это же известие в несколько измененном виде: «Родися Василью Костянтиновичю Галичкому сынъ Феодоръ»[223]. Выше, говоря о родословии галичских князей, мы уже отмечали данный факт и то, что С.М. Соловьев на основании этих свидетельств считал Василия Константиновича и его сына Федора галичскими князьями. Однако, и об этом также было сказано, В.А. Кучкин выяснил, что в этом известии речь идет о соответствующих ростовских князьях. По его мнению, «существование галицкого князя Василия Константиновича и его сына Федора — плод генеалогической ошибки сводчиков XV в. На самом деле I были только князь Василий Константинович Ростовский и его сын Федор»[224]. В принципе соглашаясь с ним, что речь здесь идет действительно о ростовских князьях, мы все же должны «реабилитировать» средневековых летописцев и показать, что никакой «генеалогической ошибки» не было.

Для этого мы должны обратиться к проблеме исторической географии Галичского края XIV в. Сведения о территории Галичского княжества за XIV в., содержащиеся в летописях, крайне скудны. К тому же, как указывал В.А. Кучкин, все они относятся ко времени, когда Галич стал московским владением. Под 1381 г. помещено известие об аресте митрополита Пимена, самовольно добившегося митрополичьей кафедры, и ссылке его в Чухлому: «ведоша его… въ Галичь и посадиша его на Чюхлому»[225]. Оно дает основание полагать, что в административном отношении в XIV в. Чухлома была подчинена Галичу и входила в состав Галичского княжества. Судя по названию, к Галичу относилась и Соль Галицкая (Солигалич)[226].

Собственно, этим и ограничиваются все наши сведения о географии этих мест в XIV в. Ввиду такой скудости данных мы должны обратиться к источникам достаточно позднего времени — описаниям Галичского уезда XVII в., которые дают более полную информацию. Привлечение этого источника оказывается целесообразным, поскольку, по наблюдениям Ю.В. Готье, Галичский уезд развился из прежнего удела XIV–XV вв.[227], границы его менялись слабо, и поэтому, используя ретроспективный метод, мы можем составить более полное представление о территории этого края в предшествующее время.

Судя по сохранившимся писцовым и переписным книгам, Галичский уезд делился на собственно Галичский уезд, представлявший собой пригородные станы вокруг Галича, и шесть пригородов, территории вокруг которых назывались «осадами» — Солигалицкую (или Усольскую) осаду, Чухломскую осаду, Парфеньевскую осаду, Унженскую осаду, Судайскую осаду, Кологривскую осаду, а также Ветлужские черные станы[228].

Привлечение этих материалов позволяет сделать несколько выводов, важнейшим из которых представляется то, что московские князья, владевшие Галичем в XIV — первой половине XV в., судя по их духовным и договорным грамотам, а еще раньше предшествовавшие им в XIV в. галичские князья распоряжались далеко не всей территорией Галичского княжества[229]. Им, очевидно, не принадлежали земли по Ветлуге и в других восточных районах Галичского княжества. Судя по всему, именно эти владения и составляли собственность ростовских князей, которым на рубеже XIII–XIV вв. удалось внедриться на территорию Галичского княжества. Если это так, то становится понятным уточнение летописцев о том, что князь Василий Константинович Ростовский и его сын Федор — «галичские князья». Происходя из ростовского княжеского дома, князь Василий Константинович имел гораздо большие владения на востоке Галичского княжества, нежели в своем Ростове, и поэтому неудивительно, что для летописцев он является в первую очередь именно галичским князем. Очевидно, именно их имел в виду составитель синодика Успенского собора, когда говорил о Василии и Федоре Галичских. Упоминаемый в нем вместе е Федором Михаил, судя по всему, был братом Федора, возможно рано умершим[230].

Наше предположение о том, что восточная часть территории Галичского княжества принадлежала представителям ростовского княжеского дома, подтверждается еще одним наблюдением. В XVII в. при проведении писцовых описаний Галичский уезд описывался тремя самостоятельными группами писцов. Судя по дошедшим до нас материалам писцовых и переписных книг, в 20-х гг XVII в. Галичский уезд описывался тремя группами писцов: 1) Никитой Ивановичем Ласкиревым и подьячими Семеном Осокиным, Жданом Романовым; 2) Никитой Ивановичем Беклемишевым и подьячим Феоктистом Тихомировым; 3) князем Никифором Мещерским, Никитой Беклемишевым и подьячим Феоктистом Тихомировым. Переписные книги 1640-х гг. по Галичу были составлены: 1) Никитой Ивановичем Беклемишевым и подьячим Артемием Рагозиным; 2) Андреем Васильевичем Сониным и подьячим Борисом Протопоповым; 3) Тимофеем Исаевичем Линевым и подьячим Акимом Ларионовым. Ту же картину видим и при проведении валового описания 70-х п XVII в. которое осуществляли в Галиче: 1) Андрей Афанасьевич Козловский и подьячий Иван Боголюбов; 2) Семен Иванович Писарев и тот же подьячий Иван Боголюбов; 3) Михаил Яковлевич Коробьин и подьячий Василий Лукин[231].

Подобная разбивка уезда на три части далеко не случайна и отражает следы прежнего порядка, еще эпохи уделов, то есть XIV–XV вв., когда каждая часть Галичского княжества описывалась особым писцом каждого князя[232]. Ниже мы будем говорить о двух галичских половинах, принадлежавших собственно галичским князьям, но, поскольку в XVII в. Галичский уезд описывался тремя группами писцов, мы можем предположить, что третья часть уезда, а ранее Галичского княжества когда-то принадлежала именно ростовским князьям.

Какова же была внутренняя структура Галичского княжества? Поскольку Галич, как и Москва, также делился на «трети», то мы можем, на основе хорошо изученного московского материала, полагать, что сам стольный город Галичского княжества с пригородными станами находился в совместном владении всех трех князей (включая и ростовских совладельцев), в то время как пригороды были поделены между князьями-совладельцами и каждая из этих частей представляла единоличную собственность одного из князей. Отсюда вполне понятно, что летописец не случайно именует «галичским» князя Василия Константиновича Ростовского, имевшего серьезные интересы в Галичском княжестве. Владения в Галиче сохранял и его внук Никита Федорович. То, что последний не попал в родословцы, также вполне объяснимо — ниже будет показано, что, хотя он и имел сыновей, все они погибли в междоусобной борьбе начала XV в. и позднее, в период составления родословцев, не осталось никого из его потомков, кто мог бы внести в них роспись этой ветви ростовских князей.

Идентифицировав трех лиц, упоминаемых «летописным списком вернейших бояр Дмитрия Донского» — князя Дмитрия Константиновича Ногтя Суздальского, князя Семена Ивановича Галичского и князя Никиту Федоровича Ростовского, можно легко объяснить, почему дошедшая до нас духовная грамота 1389 г. Дмитрия Донского не отмечает их в числе бояр — «послухов». Являясь на тот момент полувассальными «вольными слугами» московского великого князя, к тому же обладавшими своими суверенными уделами в других княжествах, по своему статусу они стояли выше московских бояр и формально даже не имели права наряду с ними свидетельствовать последнюю волю московского князя[233].

Итак, мы выяснили, что князь Никита Федорович Ростовский владел третьей частью Галичского княжества. Его владения располагались по реке Ветлуге, и по ней он должен был именоваться Ветлужским. Но именно здесь, на той же Ветлуге, в том же XIV в., судя по «Летописцу Воскресенского монастыря», находились владения другого Никиты — «мифического» ветлужского князя.

[201] Там же. Т. XVI. Летописный сборник, именуемый летописью Авраамки. М., 2000. Стб. 106.

[202] Там же. Т. VIII. Продолжение летописи по Воскресенскому списку. М., 2001. С. 36.

[203] Там же. Т. XI. С. 54, 122; Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 34, 58.

[204] ПСРЛ. Т. XI. С. 29, 54, 85.

[205] Там же. Т. XVIII. С. 135.

[206] Веселовский С.Б. Исследования по истории класса. С. 603–606.

[207] ПСРЛ. Т. XI. С. 9, 22.

[208] Экземплярский А.В. Великие и удельные князья. Т II. С. 423.

[209] Кучкин В.А. «Данная» черницы Марины // Исторические записки. Т. 108. М., 1982. С. 308.

[210] ПСРЛ. Т. XXV. С. 187, 192, 200.

[211] ДДГ. № 6. С. 22; № 12. С. 36.

[212] Сказания и повести о Куликовской битве. С. 63; ПСРЛ. Т. XI. С. 59.

[213] «Тогды убиша под городом Тферью Семена Ивановичя Добрынскаго» (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 116).

[214] Основная редакция «Сказания о Мамаевом побоище» среди погибших на Куликовом поле упоминает «20 бояринов галитцскых» (Сказания и повести о Куликовской битве. С. 48).

[215] ПСРЛ. Т. XXV. С. 260.

[216] Там же. Т. V. Вып. 1. Псковские летописи. М., 2003. С. 23; Т. V Вып. 2. Псковские летописи. М., 2000. С. 27, 103–104.

[217] Кучкин В.А. Из истории… Т. 94. М., 1974. С. 366 и след.

[218] ПСРЛ. Т. I. Лаврентьевская летопись. М., 1997 Стб. 530, 531 (Продолжение Суздальской летописи по Академическому списку).

[219] Родословие ростовских князей см.: Редкие источники по истории России. Вып. 2. М., 1977. С. 13–16, 96–100; Временник Московского общества истории и древностей российских. Кн. Х. М., 1851. С. 37–40, 140–143, 228–231; ПСРЛ. Т. XXIV Типографская летопись. М., 2000. С. 228.

[220] Кучкин В.А. Формирование… С. 275–279.

[221] ПСРЛ. Т. XXV С. 116; Кучкин В.А. Формирование… С. 89.

[222] ПСРЛ. Т. I. Стб. 529 (Продолжение Суздальской летописи по Академическому списку).

[223] Там же. Т. IV Ч. 1. С. 253.

[224] Кучкин В.А. Из истории… С. 367–368.

[225] ПСРЛ. Т. XXIII. Ермолинская летопись. М., 2004. С. 23; Т. XXVIII. Летописный свод 1497 г. Летописный свод 1518 г. (Уваровская летопись). М.; Л., 1963. С. 81, 243.

[226] Кучкин В.А. Формирование… С. 242.

[227] Готье Ю.В. Замосковный край в XVII в. Опыт исследования по истории экономического быта Московской Руси. М., 1906. С. 199.

[228] Готье Ю.В. Указ. соч. С. 341–344. Важным источником ддя исторической географии края являются «Материалы», собранные в архивах В. и Г. Холмогоровыми (Холмогоровы В.И., Г.И. Материалы для истории Костромской епархии. Вып. 1. Галичская десятина с пригороды Солигаличем, Судаем, Унжею, Кологривом, Парфеньевым и Чухломою жилых данных церквей. 1628–1710 и 1722–1746 гг. Кострома, 1895; Вып. 2. Солигаличская и Унженская десятины жилых данных церквей. 1680–1710 и 1722–1746 гг. Кострома, 1900).

[229] Сравнивая, как упоминается Галич в духовных и договорных грамотах первой половины XV в., видим, что сын Дмитрия Донского князь Юрий Дмитриевич владел далеко не всей территорией Галичского княжения. Судя по докончанию 1428 г. великого князя Василия Темного и князя Юрия Дмитриевича, последний владел «Галичемъ с волостьми» (ДДГ № 24. С. 64, 66). Согласно завещанию князя Юрия Дмитриевича 1433 г., он «благословлял» своего сына Дмитрия Меньшого (Красного) «городом Галичем, и с станы городскими, и со всеми волостми, и с Солью с варницами, и с серебром, что на людех, опричь церковных варниць» (ДДГ № 29. С. 74). Лишь только после завершения феодальной войны второй четверти XV в. и окончательной ликвидации Галицкого удела в 1450 г. видим изменение формулировок, показывающих, что вся талибская территория вошла в состав московских владений: «Галич со всем» (договор начала 1450-х годов Василия Темного и князя Василия Ярославича. ДДГ. № 56. С. 169, 172); «Галич с волостьми, и с путми, и з селы, и с Солью, и со всеми пошлинами» (духовная грамота 1461/62 г. Василия Темного. ДДГ № 61. С. 194).

[230] Древняя российская вивлиофика… Ч. VI. С. 449.

[231] Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. Кн. I. СПб., 1869. С. 38–44, 258 (Описание книг писцовых, переписных, дозорных, перечневых, платежных и межевых); Кн. II. СПб., 1872. С. 6 (Дополнительная опись книг писцовых, переписных, дозорных, перечневых, платежных и межевых). См. также: Готье Ю.В. Указ. соч. С. 46.

[232] В качестве аналогичного примера приведем тот факт, что по духовным и договорным грамотам Москва также делилась на «трети» между наследниками Калиты. Несмотря на то что с начала XVI в. все московские «трети» сосредотачиваются в руках великого князя, следы прежнего порядка сохраняются вплоть до 20-х гг. XVII в., когда Московский уезд также описывался тремя самостоятельными группами писцов.

[233] Одной из самых неразработанных проблем отечественной медиевистики является вопрос о так называемых «слугах вольных». Это выражение употребляется междукняжескими докончаниями XIV в. в трафаретной статье соглашений о том, что «бояром и слугам волным воля» (ДДГ № 2. С. 12, 13; № 5. С. 20; № 9. С. 27). Несмотря на то что для бояр и «слуг вольных» декларируются в принципе одни и те же права, юридическая практика этого времени четко разграничивает термины «боярин» и. «слуга вольный». Это свидетельствует о том, что перед нами два хотя и близких, но все же разных по статусу понятия. Позднейшие источники позволяют нам все же уловить разницу между этими двумя терминами. К.Н. Бестужев-Рюмин в своем очерке о Борисе Годунове указал, что последний после отражения хана в 1591 г. получил звание слуги, о котором в посольском наказе в Польшу говорилось, что «то имя чеснее всех бояр», а также отметил, что патриарх Иов называл его правителем (Русский биографический словарь. Т. 3 (Бетанкур — Бякстер). СПб., 1908. С. 239 [репринт: М., 1995]). Эти два свидетельства конца XVI в. позволяют предположить, что в более раннее время термин «слуга» был несколько выше понятия «боярин» и мог применяться к тем лицам, которые, как и бояре, служили великим московским князьям, но, в отличие от представителей старомосковского боярства, все еще продолжали сохранять остатки суверенных пряв в своих прежних уделах. Речь, таким образом, судя по всему, идет об измельчавших потомках Рюрика, которые были вынуждены перебираться на службу к своим более удачливым сородичам, при этом зачастую утрачивая титул. Позднее термин «слуга вольный» заменяется понятием «служилый князь» (поскольку с XV в. при переходе на московскую службу титул сохранялся) и лишь в конце XVI в. на короткий срок возрождается специально для царского шурина Годунова, не имевшего княжеского титула, чтобы подчеркнуть исключительность его положения. Предположив, что упомянутые «летописным списком вернейших бояр» лица являлись именно «слугами вольными», легко объяснить отсутствие их свидетельств на завещании 1389 г. Дмитрия Донского.