В субботу он забронировал билеты для себя и Джилл на рейс в Сан-Франциско. В среду он должен был встретиться с русским, но до этого переговорить с Бьюканеном, контактным лицом Бентона в компании Гильмана. Еще раньше ему нужно было найти место для встречи с русским. На это он планировал потратить два дня.
Потеряв надежду переубедить Георга, Фран стала избегать его. Он отнесся к этому с пониманием, но избегать друг друга в маленькой квартире не так-то просто. Сидя друг против друга за столом, сталкиваясь на пороге гостиной и спальни или в коридоре, из которого вели двери в ванную и на кухню, они молча пропускали друг друга или проходили друг мимо друга, соприкасаясь рукавами; Фран каждый раз опускала глаза. Эта завядшая, засохшая близость вселяла в Георга щемящую грусть. А иногда напоминала ему традицию в древних или современных, но экзотических культурах, согласно которой девушка, помолвленная с мужчиной, могла показать ему свое лицо лишь после свадьбы. Фран опять спала в гостиной. Она еще в первые несколько ночей, возбудив его, но не сумев вырвать у него согласие отказаться от своего плана, каждый раз вставала и уходила в гостиную.
В пятницу вечером он опять встретил ее по привычному сценарию домашней идиллии, как на прошлой неделе. Днем он сходил с Джилл в супермаркет — не в последнюю очередь ради того, чтобы немного адаптироваться к внешнему миру, — и полдня провел в кухне, колдуя над ужином а-ля Кюкюрон: с тапенадой на тостах, уткой с провансальскими пряностями и шоколадным муссом. Фран подавленно молчала, стараясь не встречаться с ним глазами. Но утром он обнаружил в своей дорожной сумке рюкзак-переноску, в котором он мог носить Джилл на груди.
5
В начале полета Джилл не переставая кричала. Она уснула, лишь когда ее крик начал вызывать у пассажиров уже не участие, а раздражение. Какая-то четырехлетняя девочка пыталась заинтересовать ее книжками с картинками и шоколадом. Пожилая дама давала Георгу полезные советы по воспитанию детей вообще и юных леди в частности. Стюардессы приносили одеяла, грели бутылочки, помогали менять пеленки и делали «утютю». Они всячески баловали Джилл, а вместе с ней и Георга.
В Сан-Франциско его встретили Джонатан и Фирн. Университетский друг Георга, который некоторое время учился в Стэнфорде и делил в Сан-Франциско квартиру с художником Джонатаном, но просьбе Георга организовал ему временное пристанище у этого Джонатана. Останавливаться с Джилл в отеле он не хотел. Кроме того, Фирн, актриса, в настоящее время сидела без работы и охотно вызвалась исполнить роль няньки, пока Георг будет решать свои проблемы. Она взяла на себя заботу о Джилл еще до того, как Георг изъявил готовность передать ей эту заботу.
В Нью-Йорке, когда они вылетали, шел дождь, а в Сан-Франциско светило солнце и сияло голубое небо. Оставив Джилл у Джонатана и Фирн, которые жили с кошкой и доберманом в перестроенном здании склада на берегу залива, Георг решил сразу же приступить к поискам места встречи с русским. Впереди было еще полдня.
Каким требованиям это место должно было отвечать, Георг прекрасно понимал. Прежде всего нужно убедиться в том, что русский пришел один, значит, это место должно быть хорошо обозреваемым. Потом необходимо исключить возможность хвоста, значит, ему нужно сразу же раствориться в толпе где-нибудь поблизости или быстро добраться до заранее припаркованной где-нибудь на тихой улице машины. Дать газу, поглядывая в зеркало, нет ли хвоста, повернуть на одну из поперечных улиц и скрыться в городской сутолоке. Так Георг представлял себе свой отход. Или другой вариант: он растворяется в толпе, добирается до ближайшего общественного туалета и опять изменяет внешность. Чтобы оторваться от русского — или двух, или трех русских, — этого должно быть достаточно. А если американцы перехватили его письмо и теперь подслушают его телефонный разговор с консульством и бросят на него пару рот полицейских с вертолетами, то шансов у него все равно ноль.
Георг взял напрокат машину, получил в придачу карту города и двинулся на поиски. Сначала он просто ехал куда глаза глядят, то есть куда его вели дороги с односторонним движением и знаки, запрещающие поворот направо или налево. Он ехал по длинным улицам с трех- или четырехэтажными жилыми домами. Дома были деревянные, ярко окрашенные, с эркерами, фронтонами и башенками. Время от времени между вторым и третьим этажами этих низеньких домов вдруг мелькали пестрые вывески или световые рекламные щиты — продукты, пепси-кола, антиквариат, сухая химчистка, автосервис, завтраки, стиральные автоматы, недвижимость, рестораны, рамы для картин, пиво «Будвайзер», обувь, модные товары, кока-кола и опять продукты… Через какое-то время все это так же внезапно исчезало, и жилые дома вновь смыкали плотные ряды. Потом он колесил по глубоким ущельям, образуемым небоскребами, более коротким, чем на Манхэттене, с более смелой архитектурой, с более чистыми и пустыми улицами и с более зелеными островками природы между ними. Потом ездил вверх-вниз по холмам, как в аттракционе «американские горки»; сеть дорог, наброшенная на полуостров, не соответствовала местному рельефу, и потому улицы то резко взмывали в небо, то устремлялись вниз, переходя в другие улицы. Он то и дело видел сверху море, торговые суда и парусные яхты, мосты. То и дело вдали вставали причудливые силуэты небоскребов, сливавшихся в темные горные массивы, от которых между и над домами тянулись многочисленные щупальца автомагистралей, ведущих в другие части города и пересекающихся между собой на разной высоте.
Открыв окно и включив радио, Георг слушал музыку и ветер. Время от времени он останавливался и выходил из машины, как турист, который решил сделать фото. Но он всего лишь смотрел, была ли та или иная маленькая площадь достаточно открытой или та или иная длинная улица достаточно пустынной и вела ли та или иная лестница, отходившая вниз от дороги, лишь к какому-то дому или выходила на другую, расположенную ниже дорогу.
В воскресенье он запретил себе смотреть в карту. Ему захотелось почувствовать город, установить с ним некую внутреннюю связь. Если бы ему попалось подходящее место для встречи, он бы, конечно, раскрыл карту, чтобы отметить его, но оно ему не попадалось. Но зато к вечеру у него уже было представление об этом полуострове: на западе — Тихий океан, на востоке — залив, на севере — мост Золотые Ворота. И о том, как город, первоначально зародившись на севере залива, постепенно разрастался по всему полуострову.
В понедельник он, наоборот, продолжил поиски, систематически прочесывая местность по карте. Он объехал парки и все побережье океана. У Золотых Ворот было несколько безлюдных мест, но он забраковал их: такая безлюдность могла оградить лишь от случайных прохожих, но не от целенаправленного любопытства скрытого наблюдателя. Берег океана лежал как на ладони. Серые волны под серым небом, медленно парящие над водой чайки, несколько джоггеров, несколько фланеров, серфингист, которому удавалось взять только первую волну, желтый экскаватор, не то копавший яму, не то насыпавший кучу песка. Но перед стенкой, отделявшей берег от дороги, было припарковано слишком много машин, во многих из них сидели люди.
Георг направился к одинокому лотку с хот-догами, и, когда продавец открыл крышку бака, чтобы выловить для него из горячей воды сосиску, над лотком поднялось густое облако пара. Здесь было холодно. Утром, выйдя из дому, Георг окунулся в яркий солнечный свет, а посредине полуострова погрузился в висевший над океаном туман.
Потом ему показалось, что он нашел место. В северном конце побережья, где местность становится гористой и берег, обрываясь отвесной стеной, делает резкий поворот в сторону моста Золотые Ворота и залива, дорога уходила в гору. Наверху Георг с изумлением увидел «акрополь» и остановился. Прямоугольник, образованный низкими постройками, колоннада, круглая площадь с пустой чашей фонтана посредине, широкий пандус, ведущий наверх, к колоннаде. Георг припарковал машину и обошел площадь. Солнце растопило облака, и он увидел сквозь деревья город, море, красные двойные мачты моста Золотые Ворота, под которым как раз пролетали два вертолета. С площадки для гольфа, располагавшейся поблизости от «акрополя», изредка доносились голоса, звуки ударов по мячу или тихое жужжание гольф-каров. Шум моторов редких машин слышен был еще издалека. Больше ничто не нарушало тишину этого странного, словно заколдованного, места.
Но когда Георг поднялся к портику, оказалось, что «акрополь» — это выставочный зал и что по понедельникам и вторникам он закрыт. Нетрудно было представить себе, что в среду здесь на автостоянке яблоку негде будет упасть. И словно в подтверждение этого, подъехали три машины, из которых высыпала шумная свадебная компания — не то китайцы, не то японцы, — мгновенно сорвавшая с «акрополя» загадочный покров тишины. Георг пошел назад, к машине. «Невеста хороша!» — отметил он про себя.
К вечеру понедельника его уже мутило от города, а еще больше от себя самого и этого планомерного бесцельного туризма. Сам город ему понравился — эти обозримые ясные просторы, эта морская свежесть при любом, даже самом жарком, солнце, это многообразие архитектурных форм, культур и соблазнов. Он мысленно сравнил его — да простят ему феминистки этот возмутительный образ — с соблазнительной девственницей в накрахмаленном платье, которая щеголяет своими прелестями, но никого к ним не подпускает. В то время как Нью-Йорк был в его представлении старой жирной хрычовкой, расплывшейся квашней, потной, распаренной, зловонной, постоянно что-то бормочущей, а иногда орущей. Но его мутило уже и от собственного восприятия, и от ненужной чувствительности.
Места для встречи он так и не нашел. Припарковав машину, он вошел в дом. Джилл еще не спала. Он дал ей бутылочку и перепеленал ее. Он делал это на длинном столе в кухне и мог безбоязненно катать ее вправо и влево и учить ее ползать. Джилл довольно хихикала. Потом он уложил ее на широкую кровать, где они спали вместе. По ночам, даже во сне, его мучил страх, что она свалится на пол или он случайно ее задушит.
Джонатан и Фирн приготовили ужин и позвали Георга за стол. Они с дружелюбным любопытством расспрашивали гостя о его работе. Георг страдал от необходимости врать и изворачиваться, тоскуя по нормальному, открытому общению. Они были счастливы, хотя Фирн сидела без работы, а Джонатану пришлось на время бросить живопись, чтобы заработать денег. За ужином все трое много выпили, Джонатан расшумелся, развеселился, достал из ящика письменного стола свой пистолет и выстрелом погасил фонарь напротив. Фирн тоже смеялась и хулиганила вместе с ним, прекрасно зная, когда и как успокоить его и убедить в том, что пора спать. Георг с завистью смотрел на них, истосковавшись и по такому вот ласково-снисходительному отношению к себе. «Да что там мудрить — я тоскую по Фран, плевать, как она там ко мне относится! Я хочу жить с ней той жизнью, которой нам не дано было ни в Кюкюроне, ни в Нью-Йорке, — это была лишь видимость, оболочка той жизни, о которой я мечтаю. А если с этой жизнью все обстоит так же, как с самой Фран, и за тем, что мне видно и понятно, ничего уже больше не открыть и никого не разбудить никакими поцелуями, то я хочу того, что видно и понятно…»
На все остальное ему было наплевать — на Джо, на Мермоза и Гильмана, на месть и на деньги. Он знал, что на следующий день он продолжит начатое, будет искать место для встречи, поедет к Гильману и поговорит с Бьюканеном. Он знал также, что все это не вяжется одно с другим, но в то же время неотделимо друг от друга. Как ясность и пьяный туман в его голове.
6
На следующее утро Георг проснулся в кровати один. Фирн сообщала в записке, что решила дать ему поспать и взяла Джилл с собой. Они ушли гулять с собакой. В ночной рубашке, с чашкой кофе в руке, он пошел по квартире, рассматривая картины Джонатана.
Это были большие полотна, два на три и больше, выдержанные в темных и матовых тонах, время от времени оживляемые ярким синим или красным узором ковра. Обнаженная женщина за письменным столом, обнаженная женщина на диване, обнаженная женщина, сидящая на полу спиной к стене, пустое пространство, в которое вписан торс мужчины, спящего на полу у стены. Все картины дышали холодом, как будто воздух в отображаемых помещениях был разрежен и фигуры людей вмерзли в пространство, как в лед. Георг непроизвольно сделал глоток горячего кофе. А может, Джонатан писал эти картины, с трудом подавляя страсть, и от этого они выглядят такими застывшими? На следующем полотне была изображена задняя панель телевизора, а перед телевизором — мужчина и женщина; она сидит на диване и смотрит на экран, он стоит у нее за спиной, повернувшись, чтобы уйти. Или Джонатан хочет показать, что общение невозможно и одиночество неизбежно?
Потом в работах Джонатана появилась природа. Горный пейзаж с вечными льдами, на фоне которого борются, сцепившись друг с другом, двое мужчин. Луг, на краю которого сидят он и она, скорее просто рядом, чем вместе. Лесная поляна, на которой мужчина, стоя на коленях, держит на руках и целует маленькую девочку. Георг вдруг увидел все эти картины другими глазами. Джонатан вовсе не хотел показать, что одиночество неизбежно, — это получалось у него само собой, помимо желания и, возможно, даже независимо от его воли и от его попыток схватить и запечатлеть близость. Закрытые глаза целующего девочку мужчины выражают не самозабвение, а напряжение, а девочка как будто готова убежать прочь.
Георг вспомнил, как Фран давала Джилл грудь и как он тщетно старался уловить в этой сцене близость, тепло, внутреннюю связь между матерью и ребенком. «А может, это просто я человек, для которого одиночество стало неизбежным, а общение невозможным — и даже само восприятие общения?»
На столе лежала пачка сигарет. Георг закурил. В Нью-Йорке он в один прекрасный день просто взял и прекратил курить. Сейчас, после нескольких недель некурения, первая затяжка вонзилась ему в горло и в грудь, как гарпун. Он еще раз затянулся, прошел в кухню, затушил сигарету под краном и бросил ее в мусорное ведро.
Дверь в спальню Джонатана была открыта, и Георг вошел внутрь. Перед окном, на уровне карниза, простиралась усыпанная гравием терраса. Георг вылез в окно и окинул взглядом крыши фур и грузовых контейнеров какого-то автотранспортного предприятия, располагавшегося по соседству, грузовую рампу и склады, мачты и провода трансформаторной подстанции, высокую фабричную трубу. Потом посмотрел на дорогу, идущую до самого залива и упирающуюся в какой-то холм. Подтянувшись на руках, Георг одним махом очутился на крыше дома, над спальней Джонатана. Дом был угловой, внизу как на ладони лежал перекресток, Георгу видны были все четыре улицы, а впереди — холм, автострада и газгольдер.
«Вот оно, это место! То, что нужно! — подумал Георг. — Улица, ведущая к заливу, это, скорее всего, Двадцать четвертая улица, поперечная — это Иллинойс-стрит, а параллельная ей — Третья улица. Я скажу, чтобы русский ехал на такси до угла Третьей и Двадцать четвертой и шел на север по Двадцать четвертой до самого конца. Отсюда, с крыши, я увижу, как такси остановится на углу, как русский пойдет по Двадцать четвертой улице и, главное, не появится ли одновременно с ним или до его приезда какая-нибудь подозрительная машина на Двадцать четвертой улице, где почти нет движения, или на Иллинойс-стрит».
Георг спустился вниз, оделся и вышел из дома. Поднявшись на холм, который был виден с крыши, он понял, что это, судя по всему, остатки какого-то парка. Скамейки, дорожки, мостки для рыболовов-любителей, две синие кабины туалета, бурая трава и бурые кусты. Слева — короткий канал, списанные трамвайные вагоны, опять склады и та дымовая труба; отсюда даже был слышен шум электростанции, на территории которой она стояла. Справа — обнесенный забором участок земли со строительными материалами и машинами, заросший кустарником в человеческий рост и загроможденный грудами мусора и остовами автомобилей, еще дальше — зеленые, желтые, красные и синие контейнеры, раскорячившиеся огромные грузовые краны, прожекторы, провода. Перед собой Георг видел залив и окутанный дымкой противоположный берег. Воняло смолой и тухлой рыбой.
Георг прошел вдоль залива, продрался сквозь кустарник и двинулся вдоль забора, который сначала повторял линию берега, а потом повернул назад к Иллинойс-стрит. Георг надеялся выйти здесь на Двадцать четвертую улицу, но вместо нее увидел железнодорожные рельсы, ведущие через широкий пустырь к старому, дряхлому пирсу. По рельсам бежала трусцой собака. Ветер вздымал тучи песка.
Идеальное место. После встречи Георг мог наблюдать отход русского к Третьей улице, а сам, прячась за кустарником, незаметно вернуться к Иллинойс-стрит и под прикрытием припаркованных машин добраться до дому. А что если его помощники явятся не до встречи и не вместе с ним, а возьмут их в кольцо во время разговора? Георг решил потребовать, чтобы русский, доехав на такси до угла Третьей и Двадцать четвертой улиц, прошел на север до конца Двадцать четвертой и ждал за холмом моторную лодку. И еще посоветовать ему захватить с собой резиновые сапоги. Тогда его люди должны будут курсировать по заливу на моторных лодках с биноклями в руках.