— И чем же я пытался его шантажировать?
— Ты узнал, что мы… что он… что в Провансе ты имел дело вовсе не с русскими, и пригрозил, что расскажешь это русским и им это не понравится…
— И по-твоему, я мог прийти к Бентону с такими идиотскими угрозами? И что это за деньги, которые я якобы получил в Кюкюроне? — Георг уже пришел в ярость. — Послушай, ты что, меня совсем за идиота принимаешь? Ты прекрасно знаешь, что все это бред сивой кобылы! Что за дешевый спектакль? Боже, как мне осточертело твое вранье! Вранье! Вранье!
Каждое слово «вранье» он сопровождал звонкой пощечиной. Франсуаза, заслоняясь, подняла руку. Они стояли друг против друга, лицом к лицу, в ее глазах — страх, в его — гнев. Он сделал глубокий вдох и выдох.
— Успокойся, я больше не трону тебя. Бентон здесь бывает? Ты все еще спишь с ним?
— Все давно кончилось. А другие — если кто-нибудь собирается навестить меня — сначала звонят. Хотя бы уже из-за ребенка. Ты можешь не беспокоиться, я никому не скажу про тебя. Я и сама не хочу лишиться бесплатного бебиситтера.
Ее взгляд и голос изменились. Страх быстро перешел в серьезность и заговорщический тон, а последние слова она произнесла уже весело и подмигнула ему.
— О боже! Что за свинство мы тут устроили! — воскликнула она, взглянув на порвавшийся пакет и разлившееся молоко. — Ты поможешь мне приготовить ужин?
Поздно вечером, когда они ложились спать, Георг проявил непреклонность: он лег в спальне, рядом с кроваткой Джилл, а Франсуаза на тахте в гостиной. Дверь он запер. Если Джилл проснется и заплачет, она постучит, или он первым услышит плач и сам ее разбудит. Так и получилось: Джилл заплакала, Георг открыл дверь и разбудил Франсуазу. Когда та покормила ребенка, Георг уже уснул. Она сняла ночную рубашку и юркнула к нему под одеяло.
3
Уже на следующий день их совместная жизнь стала странно привычной и будничной. Это напомнило Георгу будничность их последних дней в Кюкюроне.
— О чем ты тогда думала, когда вдруг, ни с того ни с сего, исчезла? Не сказав ни слова?
Сквозь жалюзи Георгу видно было бледно-голубое утреннее небо. Франсуаза, удовлетворенная, в изнеможении лежала рядом с ним, положив голову ему на плечо.
— Джо неожиданно послал меня в Нью-Йорк, а здесь меня обратно не отпустили.
— Да, но что ты при этом думала — обо мне, о нас с тобой?
Она не отвечала. Вопрос был ей не совсем понятен, но она не хотела разочаровать его и потому лихорадочно искала «правильный» ответ, который мог бы его порадовать.
— Не думай долго, просто скажи, что у тебя тогда было на душе и на уме.
— Понимаешь… работа есть работа. К тому же я тогда уже была беременна, а ты тут вдруг сорвался с цепи… Я не могла рисковать своей работой — мне через пару месяцев предстояло одной заботиться о Джилл, а на тебя я рассчитывать не могла. Ты всегда… как бы это сказать… тебе всегда нужно больше, чем у тебя есть, и при этом ты готов разрушить… перечеркнуть все, что ты имеешь… Во всяком случае, в Провансе ты сам все поломал своей гордостью и упрямством, тебе непременно нужно было помериться силами с Джо. А в жизни нужно довольствоваться малым. Как говорится, съешь и морковку, коли яблочка нет.
— Чушь!
— Ну вот, видишь, ты не понимаешь меня.
— Ты что, не получаешь никакого пособия на Джилл?
— Нет. Я же не знаю, кто ее отец.
— Бентон или твой бывший муж… А может, она от меня?
Франсуаза оперлась на локоть и посмотрела на него сверху вниз:
— Ты — милый. Мне иногда хотелось от тебя ребенка. И когда я вернулась в Нью-Йорк, ты еще долго жил во мне. Помню, как я шла по Мэдисон-авеню и вдруг от мужчины, идущего впереди, пахнуло твоими духами… Я чуть с ума не сошла от тоски!..
— А когда Бентон позже вернулся в Нью-Йорк, он рассказал тебе, что в конце концов договорился со мной, купил меня, верно?
— Да.
— Хочешь знать, как все было на самом деле?
— Потом. Джилл сейчас уже проснется.
Она откинула одеяло и поцеловала его в грудь.