31 августа 1913 г.
Герберт, любимый!
Ведь это письмо ты читаешь первым? Другое не читай! Когда я узнала, что впереди у тебя зима в ледовой пустыне, я сходила с ума от страха за тебя. В том письме я осыпала тебя попреками. Ты поставил на карту свою жизнь и наше счастье – это меня ранило. Но я больше не буду тебя укорять. Ты хочешь испытать себя, своих товарищей, свое снаряжение, ты хочешь быть готовым совершить великое деяние. Или ты уже вышел в путь, чтобы его совершить? Я хочу в тебя верить. С тобой моя надежда и моя молитва. Я надеюсь, что у тебя все в надлежащем порядке с одеждой и провиантом, что ты находишь общий язык с командой и не теряешь уверенности в себе. В газете пишут, что ты вышел в путь слишком поздно, так как скоро настанет зима. Теперь я понимаю, что, с твоей точки зрения, это было не поздно. Ты не боишься зимы – ты ее ищешь.
Я не тебя упрекаю, а только себя. Сколько я тебя знаю, ты всегда много на себя берешь, а после Карелии ты поверил, что для тебя ни в чем и нигде нет преград. Ты весь светишься, когда говоришь об этом. Я люблю твою всегдашнюю готовность воодушевляться, щедро отдавать свои силы, бороться с трудностями, преодолевая препятствия, люблю блеск твоих глаз. Уж такой ты есть. Разве можно любить тебя таким и в то же время ждать от тебя благоразумия? Это мне свойственно благоразумие. Я должна была пытаться отговорить тебя от зимовки во льдах. Вряд ли ты меня послушал бы. Но как знать, может, и удалось бы тебя отговорить.
Эти строки ты прочтешь, когда все уже будет позади. Как бы мне хотелось, чтобы мои письма всюду следовали за тобой и ты все время получал бы их: в тот день, когда придет твой корабль, и когда вы отправитесь в путь, и когда на острове устроите свою стоянку. Вижу как наяву: ты читаешь письмо и то хмуришься, недовольный из-за моих тревог, то улыбаешься, дойдя до тех строк, где я пишу, что люблю видеть, как ты весь светишься, а то сердито супишь брови, прочитав, что мне вздумалось возражать против твоей зимовки во льдах. Мне надо помнить, что письмо, которое я пишу, еще долго будет лежать на почте. Если ты его читаешь, значит ты уже вернулся в Тромсё, послал мне телеграфную депешу и я больше не тревожусь. Как только ты точно узнаешь, когда – через день или через два дня твой корабль придет в Гамбург, сразу телеграфируй мне, я прибегу на причал и буду ждать тебя. Скучаю по тебе каждую минуту, и когда ты будешь читать эти строки, я тоже буду скучать по тебе, пока ты ко мне не вернешься.
Мои мысли и моя любовь повсюду следуют за тобой. Не знаю, сколько еще времени ты проведешь в плавании и когда достигнешь Северо-Восточной Земли. Представляю себе снега, льды, айсберги и скалы, снежные наметы, нагромождения льдин, изрезанные трещинами ледники, и над всем этим – черное небо, на котором солнце появляется лишь на несколько часов и едва озаряет край горизонта. А как представлю все это – страх берет. Я молюсь за тебя. Но чувствую, с горечью, что Бог не слышит меня, словно Он так же далеко, как ты, где-то на севере, среди снегов и льдов. Ах, да и хорошо, что Он там, где сейчас ты. Господи, спаси и сохрани моего любимого!
21 сентября 1913 г.
Герберт, о тебе моя первая мысль утром и о тебе моя последняя мысль вечером, когда я засыпаю.
Нынче воскресенье. Церковная служба и моя игра на органе позади, уроков в школе нет, так что все свои мысли я могу посвятить одному тебе. У нас стояли теплые солнечные погоды, но сегодня воздух уже дышит осенью, а посмотрев на деревья, я замечаю первые желтые листочки. Всякий раз, когда бы я ни обратила внимание на погоду, я тут же вспоминаю тебя: прошу Бога послать тебе благоприятные дни. Три недели назад начался новый учебный год. Как обычно в начале учения, на первой неделе дети в душе и мыслях еще не распрощались с каникулами, на уроках никому не сиделось спокойно, а на переменах малыши бегали и возились, совсем как щенята. Многим, конечно, хочется не сидеть за партой, а по-прежнему работать на уборке урожая – я видела, как они тяжко, до пота трудились в полях. Спустя неделю детки стали тихими и молчаливыми, видно, пали духом, – в этом тоже нет ничего необычного. А на третьей неделе они ожили, так что теперь уж взялись за учение всерьез. Каждый сентябрь я на второй неделе пугаюсь, как бы не остались дети такими вот тихими и молчаливыми. Однако каждый раз дело спасает третья неделя.
К счастью, тайный советник, попечитель школ нашего округа приехал к нам с проверкой только на третьей неделе. Смотрел он строго, и, когда под конец своего посещения он стал дирижировать хором детей, они молчали, точно проглотив язык, пока он не выронил из глаза монокль и сам не запел вместе с ними. Со мной он держался приветливо. Сказал, мол, у них были некоторые опасения, когда меня перевели в округ Гумбинен. Якобы ходили какие-то слухи, администрация, разумеется, не интересуется слухами, однако она обязана своевременно распознавать и предотвращать опасные явления. Как бы там ни было, урок я дала хорошо, и он сказал, мол, рад видеть меня среди учителей нашего административного округа. Я спросила, что же это были за слухи. Ах, оставьте, ответил он, в ваших бумагах ничего такого не значится.
В то время я знала только, что Виктория наговорила каких-то гадостей обо мне нашему священнику. Должно быть, наговорила также отцам своих приятельниц, которые из военных, или из дворян, или имеют высокую чиновничью должность в провинциальной администрации. Я не понимаю Викторию. Не понимаю, почему недавно она не приняла меня, велев сказать, что ее нет дома. Потом я ее подстерегла, и она убежала от меня, да-да, бегом пустилась по улице и скрылась за забором, что возле школы. Я видела, где она спряталась, и окликнула ее, но она не ответила и не вышла из-за забора, а вытаскивать ее силком я не стала. Может, и надо было вытащить.
Но почему, Герберт? Потому что я уже не бедная сиротка, благодарная за те крохи, что доставались мне с ее стола? Потому что я получила образование? Вот и в правлении школ тоже есть люди, не тот тайный советник, а другие, которые указывают мне мое место, мол, не воображай, что ты какая-то особенная, если получила образование. Ты, мол, обыкновенная учительница. Знаешь ли, я вспомнила, как ходила на твой доклад, и отправилась в Тильзитское Отечественное общество послушать доклад о подготовке к Олимпийским играм, которые в 1916 году будут проводиться в Берлине. Хотела задать докладчику вопрос, – так меня будто не замечали! Тогда я взяла и встала, но тут объявили, что время заседания истекло. Неужели мало того, что я не имею избирательного права? Что мое жалованье меньше, чем у мужчин-учителей? Что мне никогда не быть директором школы? Им мало того, что они выказывают нам пренебрежение, – надо еще и унижать нас?
Я никогда не говорила с тобой об этих вещах. И даже о Виктории. Гордость не позволяла. И боялась я, так как не знала, что ты ответил бы. Я ведь знаю, тебе не по душе было то, что я поступила в учительскую семинарию и стала учительницей. Ну а кем еще я могла бы стать? Если бы пошла в прислуги или нанялась работницей на фабрике, то разве могла бы я быть с тобой рядом как твоя спутница в те недели, когда ты хлопотал о снаряжении экспедиции? Как прекрасна была та осень! Ты писал доклад и прошения разным доброхотам, вслух читал избранные места, и мы с тобой их обсуждали! Ты сидел на одном конце стола, я на другом, с шитьем или вязаньем в руках, или наклеивала этикетки на банки с вареньем, которое мы с тобой наварили. Помнишь?
Скучаешь ли ты по нашей тихой комнатке? А когда ты вернешься из студеных краев, найдешь ли ты в ней столько тепла и уюта, что утихнет твоя неуемная тяга к дальним странствиям? Возвращайся домой, любимый мой, возвращайся!
19 октября 1913 г.
Вот я и снова с тобой, Герберт. Да иначе и не могло быть – чуть не весь день я с тобой, и мы варим варенье.
Вчера я поехала поездом в Мелаукен и собрала в лесу семь фунтов малины. Могла бы и больше, да пошел дождь и зарядил надолго. Холодный осенний дождь, всю ночь и весь сегодняшний день он стучал по крыше сарая. Теперь все стихло. В кухне жарко, я распахнула дверь, надо впустить свежий воздух.
Ты помнишь? Я сыпала сахар в холодную воду и на медленном огне помешивала сироп, пока он не делался совсем прозрачным. Потом – помнишь? – перекладывала малину в таз с сиропом и, осторожно помешивая, варила варенье, снимая пенки, пока варенье не начинало густеть. Ты всегда смотрел во все глаза, как я работаю. В прошлом году варенье засахарилось, так что нынче я взяла сахару поменьше. Восемь фунтов на семь фунтов малины. Вышло целых двадцать две банки! Как было бы прекрасно, если бы ты окуривал серой банки и крышки, как тогда. Помнишь? Ты щипчиками держал горящую серную нить и по очереди окуривал перевернутые банки, потом я наполняла банку вареньем и наливала сверху чайную ложку спирта, и наконец мы накрывали банку крышкой и сверху влажной пергаментной бумагой. Без твоей помощи я поневоле работаю быстро и аккуратно, как машина. С вареньем я управилась, но мне опять не хватало тебя. Мне не хватает тебя всегда, когда я занимаюсь чем-то, что мы раньше делали вместе, а теперь я делаю в одиночку. Но и занимаясь чем-то, чего мы не делали вместе, я всегда думаю: вот этим мы тоже могли бы заниматься вместе.
Только и есть хорошего в нашей разлуке – то, что я могу писать тебе о том, как сильно по тебе скучаю. Когда мы вместе и я говорю, как сильно по тебе скучала или буду скучать, ты морщишь лоб, тебе не нравится об этом слушать. Ты думаешь, я хочу тебя привязать, не дать тебе снова уехать. Но я тебя не держу. Я понимаю, ты не можешь не уезжать. Просто я по тебе скучаю.
Я радуюсь варенью, которое сегодня сварила, оно подсластит мне зиму. А когда даже на донышке последней банки ни капельки не останется, ты вернешься.
Первый адвент[26] 1913 г.
Ноябрь был ужасный. Айк заболел дифтеритом, врач не сразу распознал болезнь. Все началось с болей в горле, Айк стал вялым, потом пожаловался на боли в животе, и его вырвало. Ничего страшного, подумали мы и не испугались даже, когда у него немного поднялась температура: детям нельзя гулять в сырые и холодные осенние дни, как будто на дворе еще лето. Но у Айка начался жар, и тогда доктор пришел к нему. Пожилой человек, спокойный и внимательный, он живет в Шмалленингкене, пользует жителей окрестных деревень, он тут всех младенцев принял и всем умершим закрыл глаза. Доктор старается, делает что может. Он плохо слышит и плохо видит, но пока еще никто из-за этого не был в претензии. Обоняние у доктора тоже отсутствует – он не почувствовал скверного гнилостного запаха изо рта Айка. А я сразу это заметила, но я ведь не знала, что это признак дифтерии.
Как мучился Айк! Он надрывно кашлял, вначале только ночью, но потом и днем, он совсем не мог глотать, почти не говорил, почти не дышал и весь горел, да еще боли, да страх задохнуться… Дети не должны так страдать, о, я бы с радостью взяла на себя все его страдания. Каждый день после школы я спешила к нему, делала ему компрессы на горло и на икры, протирала личико холодной водой, давала гоголь-моголь из красного вина с желтком, поила настоем рудбекии и чеснока. И чувствовала себя совершенно бессильной ему помочь. Господь Бог, казалось, не слышал моих молитв, словно Он и правда был где-то в неведомых далях, словно и в самом деле, вняв моим мольбам, был с тобой, а не с Айком, защищал мужчину, которого я люблю, а не ребенка. Когда я не дежурила у постели Айка, я плакала, а если засыпала, то лишь на несколько минут и вскоре просыпалась.
Подозрение, что доктор чего-то не распознал, погнало меня в Тильзит, в библиотеку. Я нашла описание дифтерии, и, когда я указала врачу на ее симптомы, он не обиделся, а, напротив, прислушался к моим словам. Время было упущено – в первые три дня после начала болезни следовало вводить Айку противодифтерийную сыворотку. Но не все было потеряно, и как только Айку начали колоть сыворотку, дело пошло на поправку. Он пока слаб и еще долго не окрепнет, ему запрещены любые усилия, нельзя даже садиться в кроватке. Но какое счастье выхаживать его, уже не опасаясь, что болезнь его одолеет.
Сегодня – первый день, когда я могу оставить Айка одного. Первый день, когда снова могу подумать о школе, о починке крыши и о запасе угля на зиму, который еще не привезли. И о тебе я думаю – но я все эти дни думала о тебе. Твое место было со мной, возле кроватки Айка. Тебе этого не понять, я знаю, и разум подсказывает, что укорять тебя мне не за что, а все-таки мое сердце переполнено упреками.
Я вижу тебя, как наяву, – как ты посмотрел бы, если бы меня выслушал: не вполне понимая, чего я от тебя хочу, и обиженно, потому что ты не сделал ничего такого, за что заслужил бы упреки, и виновато, потому что ты любишь меня не так, как я тебя люблю, и с надеждой, что скоро опять все будет хорошо.
Ты ребенок, Герберт.
Второй адвент 1913 г.
Мой милый Герберт!
Наверное, если бы ты не поставил на карту свою жизнь, я хранила бы молчание и впредь. Но ты это сделал, и прежде невозможное стало возможным, а несказанное да будет сказано.