Весь март известий из Тромсё не было. Я собрался было позвонить и узнать, как дела, но раздумал. Если обещанные деньги не заставили антиквара заняться поисками, то мой звонок не заставит и подавно.
С Адельгейдой мы переписывались и перезванивались. Она прислала мне наброски своей статьи, я ей – эскиз нового дизайна своего сада. Она прислала мне фотографии Айка и своей матери, а также свои, на которых она в детстве и в юности. Мы делились впечатлениями о книгах, музыке и кинофильмах, она писала, что любит отдыхать на юге, я писал, что меня тянет на север, она писала, что хочет завести собаку, я – что мне милее кошки.
И на детских фотоснимках, и на более поздних Адельгейда кого-то напоминала мне. Кого? Одну из моих сестер? Эмилию? Мою жену, которую я не знал в детстве и в юности, но видел на фотографиях тех лет? Кого-то из детей, с кем я играл, или девушек, с кем танцевал и кем увлекался? В подвале дома у меня стояла коробка с фотографиями, я решил вытащить ее и хорошенько посмотреть все, что там есть. Но не успел – не до того стало.
В середине апреля пришло письмо из Тромсё. Антиквар нашел тридцать одно письмо и одну открытку, адресованные Герберту Шрёдеру, теперь он ждал от меня банковский перевод: за вычетом уже уплаченного надо перечислить на его счет в одном лондонском банке семь тысяч шестьсот евро. И тогда он отправит мне письма, если угодно, с курьером, но за курьера надо доплатить еще сто двадцать евро.
Сумма получилась куда больше, чем та, какую я мог бы просто выложить разом. Я стал соображать, где и как раздобыть денег, и тут вспомнил о сберкнижке Ольги. Пошел в банк – оказалось, что за все эти годы на двенадцать тысяч марок наросли проценты и я могу снять со счета шестнадцать с лишним тысяч евро. Больше чем достаточно.
Прошло еще две недели, и наконец в среду утром курьер вручил мне большой пакет. В нем оказался еще один пакет и письмо от антиквара, без даты, без обращения, без приветствия, хорошо хоть с подписью.
Сожалею, что заставил Вас ждать. Я не только был очень занят. В первое время, разгребая эту гору писем, я то и дело останавливался, чтобы прочитать хотя бы начало того или иного письма. А потом чтение чужих писем сделалось для меня тем же, что вино для пьяницы. Мне попалось письмо с историей, случившейся из-за ревности, еще одно, в котором рассказывалось о раздоре братьев, это было как наваждение, хотелось читать еще и еще. Мне попалось письмо времен оккупации, в котором разыгрывалась настоящая драма подлости и предательства, в другом письме, написанном уже после освобождения страны, его автор-коллаборационист сообщает, что намерен покончить с жизнью. Надо Вам сказать, я по образованию историк. Вот я и подумал, наконец-то разберусь с прошлым, узнаю, каким оно действительно было. Так нет же. Прочитав тридцать-сорок писем, я сам себе стал противен: нельзя так алчно копаться в чужой жизни. История – это не прошлое, каким оно действительно было. Она – форма и облик, какой мы придаем прошлому. Надеюсь, Вам, в отличие от меня, чтение Ваших писем принесет больше радости.
27
Сверху в пакете лежала связка писем Ольги к Герберту. Еще не развязав тонкую синюю веревочку, я увидел, что там двадцать пять писем за 1913–1915 годы, они были сложены в хронологическом порядке, внизу самые старые, наверху последние по времени. Но как же я удивился, когда нашел и другие письма Ольги к Герберту, написанные в тридцатые, пятидесятые и семидесятые годы! Было также письмо Герберту от отца, датированное 10 августа 1913 года, и открытка от друга, посланная в январе 1914 года, с видом венского Хофбурга. Вот ее текст:
Письмо от отца, в плотном конверте, на плотной бумаге с печатным логотипом, яркое свидетельство о тщете запоздалого раскаяния.
Это письмо написано черными чернилами, почерк прямой, крупный, перо кое-где царапнуло бумагу, оставило крохотные чернильные брызги, а на подписи рука, видно, сорвалась, и вышла закорючка. Отец Герберта писал, находясь в сильном волнении? Или в большой спешке, надеясь, что письмо, если его немедленно отправят, еще застанет Герберта в Тромсё, до ухода в плавание к берегам Северо-Восточной Земли?
Я не слишком хорошо представлял себе родителей Герберта. Судя по рассказам Ольги, они были привязаны к Герберту. Но – к нему самому или к будущему наследнику их фамильного достояния? И одинаково ли отец с матерью смотрели на планы своего сына? Отец не подписал письмо «твои родители», а четко указал: «твой отец», может быть, он уже давно относился к желанию Герберта жениться на Ольге иначе, чем мать, и просто шел у нее на поводу?
Могло ли это письмо, если бы оно застало Герберта, изменить его судьбу и судьбу Ольги? Согласилась бы Ольга стать неугодной снохой? Захотела бы она, выйдя замуж за Герберта, жить с ним, а затем и с детьми под неусыпным взором свекрови и свекра? А Герберт? Он оставил бы свои мечты и сделался домоседом-помещиком и владельцем завода?
Что могло бы получиться, случись то-то или то-то… Никакой роли это не играло. Не этим определялось, был ли жизненный выбор Ольги правильным, или она всю жизнь заблуждалась. И все-таки это занимало мои мысли.
28
За Ольгины письма я взялся не спеша. Веревочка на связке была завязана бантиком, я хотел его развязать, дернул за конец, но только затянул туже и, не сразу это заметив, затягивал узел все крепче. Но я не взял нож или ножницы, долго возился, расправлял петли и концы, пока наконец узел не развязался и ленточка не вытянулась длинной и тонкой синей нитью.
Я разложил письма на большом обеденном столе: пять рядов по пять писем в каждом. Все конверты белые, почерк с тонкими соединительными линиями и толстым нажимом, все письма написаны синими чернилами и той самой авторучкой фирмы «Зеннекен»; разного цвета марки с аллегорическим рисунком «Германия», одна красная марка за десять пфеннигов или несколько серых или коричневых марок за два, три или пять пфеннигов. В верхнем левом углу штамп; на письмах до июля 1914 года он на французском языке: «poste restante», потом на немецком: «до востребования». Первое письмо было от 29 августа 1913 года, последнее – от 31 декабря 1915-го. На втором письме, от 31 августа 1913 года, сделана пометка: «Прочесть первым!» Отдельно, шестым рядом, я положил письма с тридцатых до семидесятых годов.
Я принес из кухни острый нож с длинным тонким лезвием, чтобы вскрывать конверты, не разрывая их. Я начал с последнего по времени письма, вскрыл конверт, вынул письмо и разгладил листок; когда я вскрыл самое первое письмо, все конверты и исписанные листки были аккуратно сложены двумя стопками на столе.
Из одного конверта выпала фотография. Ольга сидит на стуле, руки сложены на коленях, она улыбается; рядом стоит мальчик лет десяти с широко открытыми, испуганными глазами. Я знал две другие фотографии Ольги, на одной она юная девушка в саду, на другой зрелая женщина, после бегства из Восточной Пруссии. Теперь я впервые увидел, какой она была в молодости. Не хорошенькая, в ее лице не было ни миловидности, ни прелести, однако оно было открытым, а взгляд – ясным. И верно заметила Виктория: широкие скулы придавали лицу Ольги что-то славянское. Волосы у нее и на этой фотографии стянуты в узел.
Но отчего-то я не стремился немедленно приступать к чтению. Было странное ощущение: словно мы с Ольгой договорились о встрече и скоро она придет, но надо немного подождать. И я ждал, раздумывая о девушке и молодой женщине Ольге, с которыми никогда не был знаком, о фройляйн Ринке, игравшей со мной, когда я был совсем маленьким, сидевшей у моей кроватки, когда я болел, хорошо понимавшей меня, когда родители меня не понимали; я думал и об Ольге уже старой, о наших встречах и вылазках на природу и об установившейся между нами близости. Я вспоминал ее степенную осанку, звук ее голоса, ясный взгляд ее зеленых глаз.
Я пошел в кухню, наполнил термос чаем и с термосом вернулся за стол, к разложенным письмам. День еще не клонился к вечеру, светило солнце, и за окном пели птицы.
Я взял первое письмо и начал читать.
Часть третья
29 августа 1913 г.
Как ты мог так лгать мне? Я спросила, приедешь ли ты до начала зимы, и ты ответил «да», и это было в нашу последнюю ночь, мы любили друг друга, мы были близки, – о, если даже в такой момент правда для тебя не священна, то когда? Когда она для тебя священна? Или ты и раньше все время меня обманывал? По-твоему, я несмышленое дитя и можно морочить мне голову какими-то сказками? Или раз я женщина – значит глупа и где уж мне понять твои великие мужские мысли! Ты хотел меня пощадить? Нет, ты себя пощадил – не меня. А сказал бы правду, так и я тебе сказала бы правду. Вот она. Ты думаешь, если в Карелии ты все преодолел, то и теперь все преодолеешь? В Карелии тебе повезло. Тебе вообще всегда везло в жизни. Удачи вскружили тебе голову, лишили тебя способности мыслить здраво.
Двое покинули твою экспедицию. Их ты тоже обманул. Ты хотел быть как Амундсен? Объявить о своей великой цели только тогда, когда уже нет пути назад и остается выбор – победить либо погибнуть? Амундсен хотел опередить Скотта – а ты-то кого хочешь опередить? Кого, кроме тебя, интересует Северо-Восточная Земля и Северо-Восточный проход да, в конце концов, и сам Северный полюс? «Пусть жизнь твоя оборвется на взлете!» – ты говорил, что к экспедиции эти стихи не имеют отношения. И это тоже была ложь! Ты хочешь стать героем ценой своей гибели. Раз так, то и… Нет, нет, не возьму греха на душу. Но не обольщайся, не воображай, что там, на севере, погибнешь как герой. Герои отдают жизнь за великое дело. А ты погубишь свою жизнь ни за что. Не в «борьбе человечества смелой», не ради блага человечества. Ты просто замерзнешь.
Как ты мог? Ты же отбросил меня, нашу любовь, нашу жизнь, все – ради какого-то никчемного жеста! Знаю, обывательское прозябание – это не для тебя, я никогда этого и не требовала. Но мы прожили целую жизнь вместе – пусть и с разлуками, какие вынуждены переносить мужчина и женщина, когда она остается дома, а он покидает ее, потому что он воин, или исследователь, или моряк. Такой была наша жизнь. Да, в разлуке мы оба тосковали друг без друга, когда ты уезжал, да, тебя не оставляла тоска по дальним странствиям, когда ты был со мной, – но мы были счастливы. Счастье было неровное, как ухабистая дорога, однако оно было настоящее. Наше счастье. И для тебя оно меньше значит, чем красивый жест, ради которого твоя жизнь «оборвется на взлете»? Да что за пошлость твое стихотворение! «Пусть жизнь оборвется на взлете!» Никто и ничто не неволит тебя идти погибать «в борьбе человечества смелой». Человечество начинается с отдельных людей, тебя и меня.
Каждый раз я поддавалась твоим колдовским чарам, блеску твоих глаз, когда ты строил планы, когда о чем-то рассказывал, когда ты уезжал и когда возвращался. Ты был как ребенок, который потрясен открывшимся ему огромным миром и самой жизнью. Но дети никогда сознательно не играют своей жизнью. Они доходят до крайней черты, но не переступают ее. В этом отчасти и состоит детское очарование. А твое очарование – теперь я вижу: оно – морок и гиль.
Ты обманул меня, вдвойне обманул. Если бы ты сказал мне о своем замысле, я с тобой воевала бы, я бы кричала, плакала, упрашивала, я бы испробовала все, лишь бы тебя отговорить. И если бы я ничего не добилась и ты настоял на своем, наверное, у нас все-таки не дошло бы до разрыва. Может быть, я сумела бы понять тебя и за мороком никчемного жеста и громких слов разглядеть правду.
В первые дни я была в ярости. Теперь на душе у меня только грусть. Ты разбил все, что у нас было. Почему? Один ответ хуже другого: трусость помешала тебе сказать правду или нежелание обеспокоить себя, или ты просто ни на минуту не задумался о том, к каким бедам приведет твоя ложь. Не знаю, как теперь быть нам с тобой.