БЕДНАЯ ДЕВУШКА: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А по будням там дождь, дождь

А по будням там дождь, дождь,

А по праздникам… дождь!

Всегда они различали — кто какого роду- племени. И в пору моей юности после бесконечного просеиванья, прочесыванья этого города кровавой расческой (последние коренные питерцы перемерли в блокаду — им, НЕВАЖНЫМ людям не выпало ни пайков, ни эвакуации), — опять МОИ выжили лучше — дедушка вот вовсе убежал в 47-м. Убежал из «Вечерки» в Мурманск, штурманом на селедошный флот и до 53-го пахал на ледяной каторге — но за зарплату и, зная, что дети не в детском доме, а дома — на Моховой. А моряком он уже давно не был — с 24-го:

— Партия дала мне в руки перо!

На войне он, конешно, опять воевал изо всех сил и высаживался прямо на эту самую МАЛУЮ ЗЕМЛЮ с морским десантом.

Отчего и умер впоследствии, когда ему было 74 года. Это вышло вот как:

В 72 он стал капитаном спасательного катера в питерской

команде водных скутеров, они там все время

опрокидываются на соревнованиях и их надо вылавливать.

В общем, поехали они на соревнования в Сталинград, и дед встретил моряка,

с которым тогда ходил в этот морской десант. И сели они выпить и пили десять

дней.

А потом он приехал домой — счастливый — наша команда всех победила, на следующий день утром вышел за газетой, встретил соседа — тот рассказал ему анекдот, дед вернулся, стал рассказывать этот анекдот бабке — рассмеялся и умер. В одно мгновенье. Не факт, что такую смерть посылают святым — им может и мучительная полагается, но я уверена, что такую дарят — только чистой душе. Каждый, наверное, о такой мечтает.

Он так и остался для меня идеалом мужчины — мой худой, похожий на беркута революционный дедушка. Я знала, что надо за него отвечать — только не знала что ответить. Я вообще растерялась от этой гражданской войны, так вплотную подступившей — это друг друга они не любили, а меня то они любили все подряд, и я их в ответ — всех подряд, не разделяя на наших и не наших — и всеми возможными способами — от минета до эпистолярного романа, от групповухи до Светлой Братской Любви. Я умудрилась почти ничем кроме любви до 30 лет не заниматься, все остальное (фильмы, спектакли, картины, песни…) делалось между делом и являло собою некий жмых — отходы основного — любовного производства.

В основном любила я (как настоящая героиня настоящей антисемитской прозы) гениев русской культуры. И захватывала их в плен! Как впрочем, и они меня. Когда любовь перетекала в нетелесные формы, происходил обмен пленными. Еще немножко я любила местечковых евреев — за родственность и голубые глаза, иногда казанских татар, сибирских латышей, обрусевших украинцев ну и донских казаков само собой.

Этим в моем круглом мире завершалось слово «Русь», которую я единственно и любила всегда, по завету дедушки, который в 17-м году с оружием в руках… трофейная моя Русь.

Меньше всего перепало от меня любви дворянам и питерским еврейским интеллектуалам — эти мне всегда казались не мужиками, а мальчиками — у них и дружить получалось между собой, и я с ними дружила, а влюбляться не могла — на них одинаково лежит печать вырождения: талант, слабость и мечтательность, и похожи они друг на друга — князья и потомки древних мудрецов, а я то — полная дворняжка! Земляная — деревенская — первобытная. Если я с таким лягу, моя душа — грубая, его нежную душу — заспит.

В общем, все эти разговоры велись именно со мной. И Ромка Смирнов именно мне кричал:

— Я — русский человек! Обьясни, почему я должен работать в русском театре у жида Додина?

Ромка был красивый — полу-цыган и пел чудно, а работал он режиссером. В театре. У жида Додина.

Жид-Додин должен писаться через черточку, как Змей-Жидовин. Это вероятно и есть один и тот же персонаж. И он бедного Ромку — к себе в театр заманил и мучил. Репетиционным процессом. Жид-Додин перепутал — посчитал Ромку за Иван-царевича — то есть человека, берущего свое трудом и смекалкой. А Ромка — классический Емеля — он любит чтоб на печке — и быстро. На эмоциях и на обаянии. Иногда еще храбрость участвует.

Главного Емелю русской истории — Гришку Отрепьева народ не уважает. Не пишут о нем романов, не снимают кино. Только Марина помянула его, пишучи о Марине:

В маске дурацкой лежал

С дудкой кровавой во рту

— Ты — гордецу своему,

Не отершая пота…

Жалко, что про Гришку не снимают кино, Ромка гениально сыграл бы его — себя. И стало бы понятно — почему толпами сдавались, почему впустили поляков на Москву.

Так они и бьются по сей день — Емеля с Жидовином-Змеем. За Россию — любимую Невесту. А я уж и не пойму — сама-то я — жидовинская дочка, которая влюбилась и вынесла ключ от темницы?

Не влюбилась и не вынесла. Тогда, все это слушая, увидела за этой сказкой много чего интересного. И даже Германию тридцать третьего года. Схватила дите, и валить отсюда подальше. Ладно, если тетя не приедет, останусь как дурак с чистой шеей…