Читать книгу «Цикл романов "Эмиль Боев" и другие. Компиляция. Книги 1-13» онлайн.

— Целых два дня? — удивляюсь я, думая при этом, что шеф либо недооценивает социологию, либо переоценивает мои способности.

— В сущности, у тебя будет не два дня, а четыре, потому что ты поедешь поездом. При посадке получишь необходимую литературу. И не надо хмуриться. Мы велели отобрать лишь самое существенное, так что чтение тебя не переутомит. А теперь перейдем к главному…

Голос генерала становится ровным. Его забытая в пепельнице сигарета погасла. Кофейные чашки пусты. Небольшой сеанс канцелярского гостеприимства кончился. Пришло время заняться делом.

Спокойный, суховатый голос генерала действует на меня, как прохлада сумрачных коридоров. В скупых, точных словах хаос событий, злоключений и конфликтов обретает бесстрастную форму математической задачи: данные изначальной ситуации, последующие изменения, известные и неизвестные величины, сообразуясь с которыми мне приходится действовать, средства, предоставляемые в мое распоряжение и, наконец, цели операции.

Время от времени генерал замолкает и смотрит на меня своими голубыми глазами, как будто перед ним машинистка и он дает ей возможность отстукать конец произнесенной фразы. Я машинкой не пользуюсь, все подробности, каждое сказанное слово мне приходится напрочь записывать в голове. И, делая небольшую паузу, шеф спокойно наблюдает за мной. Глаза у него светлые, чистые и для генерала до неприличия голубые — он, видимо, сознает это и потому, вместо того чтобы смотреть открыто, слегка щурится.

Ради ясности начальник мой старается быть немногословным и обходится без всяких пояснений. Он нисколько не сомневается, что я сам все прокомментирую, как надо. Прежде чем стать генералом и очутиться в этом кабинете, шеф провел немало операций. И ему, человеку бывалому, хорошо известно: как бы детально ни разрабатывалась операция, жизнь все равно внесет в нее свои поправки.

— Вот и все, — произносит генерал час спустя, как бы давая понять, что теперь слово за мной.

Мне и без того ясно, что это все и что дальнейшие разговоры излишни, тем не менее я задаю несколько вопросов, на которые, как и следовало ожидать, генерал отвечает предельно исчерпывающе: «Об этом у нас никаких данных нет», «Проверишь на месте», «Нет, ничего не известно».

Этими неуместными вопросами и ограничивается мое участие в действии, если не считать того, что я здорово надымил в кабинете. Дождавшись, пока я прикончу последнюю сигарету, пятую по счету, шеф встает.

— Может, в этот раз не обязательно было бы посылать именно тебя, но Станков сейчас за границей, а Борислав уезжает по другому делу. — Замечание не совсем в стиле генерала, но дешифровать его некогда, потому что он уже протянул мне руку и несколько шире, чем обычно, раскрыл свои голубые глаза.

— Желаю успеха, Боев!

На виду у секретарши я сталкиваюсь с только что упомянутым Бориславом.

— Ты что, уезжаешь? — спрашивает он, поворачиваясь спиной к окну, у которого, вероятно, долго скучал.

— А ты? — спрашиваю в свою очередь, чтобы отбить у него охоту задавать ненужные вопросы.

Секретарша встает и уходит в кабинет генерала.

— Что ж, вполне возможно, что мы где-нибудь встретимся в этом необъятном мире, — бросает Борислав, догадавшись, что к чему.

— Если даже и встретимся, выпить по рюмочке нам с тобой все равно не придется. Как в святом писании: повстречались они и не узнали друг друга.

Борислав хочет что-то сказать ответ, однако у меня нет времени разговаривать на свободные темы, поэтому я машу на прощанье рукой и ухожу. Соответствующая служба вручает мне необходимые материалы, и я трогаюсь в обратный путь по длинному прохладному коридору. Сотни людей проделывают этот обратный путь с чувством облегчения, досады или с легким нетерпением — они возвращаются к родному очагу, к детям, в мир личных забот. Со мной же дело обычно обстоит совсем иначе: этот коридор всегда уводит меня в новые места, в неведомые города, к незнакомым людям, после чего я попадаю в весьма сложные ситуации. И всякий раз, когда я, спускаясь по лестнице, киваю козыряющему мне милиционеру, в голове моей шевелится идиотская мысль: что, может быть, я иду по этим ступенькам в последний раз, что, сам того не подозревая, ухожу туда, откуда нет возврата.

Просыпаюсь в дремучем сосновом бору. У меня такое чувство, будто мой отдых на берегу моря прервали только для того, чтобы я еще некоторое время побыл в горах. Словно по предписанию врачей, которые любят давать советы, поскольку им это ничего не стоит: «Двадцать дней проведете на море, а затем отправитесь в горы». Сон покидает меня окончательно, и я понимаю, что я вовсе не в Рильском монастыре. Поезд с мерным перестуком пробирается по крутым склонам гор, мимо пробегают сосновые леса Словении. И хотя мы не на курорте, приятно проснуться в такое вот раннее утро и смотреть, как по стенам вагона движутся, исчезают и снова появляются зеленые тени лесов и треугольники сияющих солнечных бликов. Позавтракав остывшим в термосе кофе и выкурив сигарету, начинаю бриться. Бритье и без того занятие довольно досадное, а уж в качающемся вагоне оно требует от тебя и терпения, и акробатической ловкости. К счастью, события в это утро развиваются мне на пользу. Не успел я намылиться, как поезд остановился. На перроне пусто, напротив виднеется надпись: «Постойна». Это граница. Пока я продолжаю методично разукрашивать себя мыльной пеной, раздается сильный стук в дверь, и, прежде чем я сказал «войдите», она с грохотом открывается и с той бесцеремонностью, с какой действуют пограничники на всех континентах, в купе заходит человек в форме.

Он берет мой паспорт и читает: «Михаил Коев — научный работник», затем подозрительно смотрит мне в лицо, как бы желая убедиться, что я действительно научный работник. Разумеется, я вовсе не Михаил Коев, если такой вообще существует. Бросив взгляд на покрытое мылом лицо, сходство с фотографией все равно не установишь; человек в форме резким движением ставит штемпель и с каким-то мычанием возвращает мне паспорт — вероятно, это у них такой способ любезно раскланиваться.

На станции Постойна приходится постоять некоторое время. Я могу спокойно закончить свой туалет, одеться и снова погрузиться в науку об обществе, чем я занимался до поздней ночи. Люди из Центра действительно постарались дать мне лишь необходимый минимум литературы, так что заболеть менингитом я не рискую. Отпечатанный на ротаторе конспект по истории социологических учений, такой же конспект, предназначенный для того, чтобы освежить мои знания по историческому материализму, и книга на русском языке о современной буржуазной социологии — вот и вся моя передвижная библиотека. Но что удивительно: в этих пособиях содержатся элементарные вещи, известные любому и каждому, хотя далеко не все подозревают, что это и есть принципы социологии.

Я уже прочел все это, и самое существенное запечатлелось в моем мозгу. Несколько трудней даются буржуазные социологические теории. Во-первых, их слишком много; во-вторых, они изобилуют именами. Так что сегодняшний день я посвящаю анализу всех этих биологических, неомальтузианских, геополитических, эмпирических, семантических, структуралистских и бог весть каких еще теорий.

Как бы долго нас ни держали в Постойне, перемолоть всю эту кучу школ и мудрецов моя голова просто не успевает. Теперь поезд движется по местности, лишенной даже признаков лесной растительности, чтобы сделать очередную остановку уже на итальянском пограничье. Опять с грохотом открывается дверь, человек в форме читает по слогам «Михаил Коев», затем смотрит мне в лицо, шлепает штемпель, бросает свое «грациа, синьор», после чего я пытаюсь проглотить очередную порцию неудобоваримых буржуазных теорий.

Наконец поезд решительно устремляется вперед, грохоча по рельсам и вычерчивая широкие дуги на поворотах. Мы движемся по залитому солнцем каменистому плато, и в силу того, что железнодорожная насыпь очень высока, а поезд мчится все быстрей и быстрей, у меня такое ощущение, будто мы пересекаем плато не на колесах, а летим на небольшой высоте. Уже нет ни сосен, ни влажных альпийских лугов, ни лесной зелени с ее синеватой тенью. Под ослепительным солнцем местность вокруг белая и пустынная, как на Луне, — равнины, усыпанные измельченным камнем, небольшие скалы и каменистые обрывы, белесое, обесцвеченное зноем небо.

Вот он каков, здешний пейзаж. В складках каменистого плато едва заметно вырисовываются массивы бетонных бункеров, над обрывами бдят слепые черные глаза замаскированных в защитный цвет укреплений, вдали поблескивают обращенные к небесному своду металлические уши радарных установок. Вот он каков, здешний пейзаж, пустынный и тревожный, тонущий в тишине и безмолвии, в напряженном бдении и выжидании, которое в какую-то долю секунды способно превратиться в оглушительный взрыв войны. Это мой пейзаж — теневая сторона жизни, хотя это каменистое плато, напоминающее лунную поверхность, слепит глаза своей мертвящей белизной.

Я снова погружаюсь в сухой анализ дрожащей в моих руках книги. А когда спустя полчаса выглядываю в окно, в нем уже синеет манящее царство красивой иллюзии, как писал Шиллер. Поезд мчится по карнизу глубокой пропасти, дно пропасти устлано лазурью Адриатического моря, склоны тонут в зелени, а между зеленью лесов и морской синевой пестрой полоской тянутся пляжи с многоцветьем лодок, зонтов, купальников. Вот мы снова на курорте. Опять я вижу ее, хотя и издали, солнечную сторону улицы. Вдали мельтешат ее обитатели, они разгуливают в соломенных шляпах, пьют цитронад через соломинку, флиртуют. Они даже не осознают того, как хрупок их лазурный и солнечный мир, не задумываются над тем, что в непосредственном соседстве с ним находится мир совсем иной — с бункерами и бетонными крепостями, с напряженно выжидающими щупальцами радаров и зенитных батарей. Впрочем, с точки зрения медицины это неведение, быть может, лучшее средство для сохранения нервов. Если, разумеется, есть кому заботиться о сохранении их жизни.

В Триесте мне удается взбодрить себя с помощью еще одной чашки кофе, более крепкого, чем мой в термосе, а главное — более свежего. По перронам снуют прибывающие и отбывающие курортники: парни в пестрых рубашках и девушки в мини-юбках, стареющие спортсмены в шортах и стареющие красотки, щедро обнажившие свои жирные телеса. Я тоже прогуливаюсь по платформе, чтобы несколько размяться, мысленно наслаждаясь той полнейшей анонимностью, о которой люди моей профессии постоянно мечтают, но которой так трудно добиться. Потом забираюсь в купе, где меня ждет работа.

Поезд трогается как раз в тот момент, когда я с головой ухожу в теории Дарендорфа и Липсета. Не знаю, то ли теории эти слишком утомительны, то ли жара нарастает слишком быстро, но близ Портогруаро мое усердие начинает катастрофически иссякать. Отложив книгу, я устремляю свой усталый взор в окно. Мимо пробегают сады и луга, разделенные зелеными стенами деревьев, розовые и зеленые дома, выгоревшие от солнца огромные надписи, прославляющие легендарные достоинства мороженого «Мота» и минеральной воды «Рекоаро». Все это не так уж интересно, потому что давно мне знакомо. Знакомо потому, что я уже не раз проезжал по этой дороге. Знакомо, как мне знакомы многие другие местности и города, о которых иной турист будет вам рассказывать без конца: здесь, мол, имеются такие-то музеи и такие-то памятники, в этом ресторане подают исключительно вкусные блюда, в таком-то варьете изумительная программа; тогда как у меня эти топографические пункты вызывают лишь воспоминания о том, что мне пришлось пережить при выполнении той или иной задачи, обычно связанной с риском. И как правило — трудной.

Насколько рискованно теперешнее мое задание, будет установлено на месте. Что касается трудностей, то многие из них уже сейчас легко предвидеть. Они исходят из самого условия задачи, весьма неполного, чтобы гарантировать ее решение. Если предложить подобное условие математику или, скажем, электронно-вычислительной машине, оба откажутся работать. Что же касается меня, то я не математик и не электронное устройство, поэтому я должен буду действовать, опираясь на те скудные данные, какими располагаю. А данные эти следующие.

Димитр Тодоров, сорок пять лет, женат. Заместитель директора внешнеторгового объединения. Часто ездил на Запад заключать разного рода сделки. Работник толковый. Иногда оказывал мелкие услуги и нашим органам. Во время своей последней поездки в Мюнхен Тодоров встречается с Иваном Соколовым, бывшим своим однокашником, ставшим впоследствии видной фигурой в среде реакционной эмиграции, сосредоточившейся в ФРГ. Соколов выражает готовность передать Тодорову важные сведения о планируемых подрывных действиях эмигрантского центра. За это он рассчитывает получить сто тысяч долларов наличными. Тодоров говорит в ответ, что такого рода сделки не его специальность, но обещает по возвращении в страну уведомить об этом кого следует. Они договариваются, как им связаться потом, и расстаются.