Риф: читать начало книги онлайн

– Post hoc ergo propter hoc, – пробормотала Кира, вешая пальто на крючок.

– Что?

– Ничего. Я устала. Пойду прилягу.

Зашла в комнату, залезла под одеяло. Долго смотрела в потолок, разглядывала трещины, в которых ей сначала мерещились рога, а потом что-то вроде географической карты речной дельты. Кира впервые за долгое время – возможно, впервые в жизни- задумалась о том, что панты – это не просто костяной нарост на голове, это полноценная часть тела оленя, со своим кровотоком и нервной системой. Оказывается, так тоже бывает: ты можешь знать о чем-то, но никогда всерьез об этом не задумываться. В школе ей говорили, что вытяжку из пантов используют в медицине и что фармакологические компании производят из вытяжки лекарства, которые спасают жизни сотням и тысячам людей. И Кира верила, ей казалось, что сотни и тысячи спасенных жизней полностью оправдывают промысел; «это выгодно всем» – так ей говорили. Но той ночью, разглядывая трещины на потолке, она вдруг вспомнила как в детстве вместе с пацанами-одноклассниками ходила на реку Мяндаш. Все знали, что весной олени мигрируют на запад и переходят реку вброд. Таких «переходных мест» было немного – всего два или три, поэтому именно там животных обычно ждали охотники. Кира вспомнила тот день: огромное стадо, тысяча голов, не меньше, переходит реку. Шагают в воде медленно, плотно, и выглядят как единый организм, огромный, живой, подвижный. Затем – треск – и олени падают замертво, по пять-шесть особей зараз – выстрелы дроби выкашивают их, животные стонут, кричат, но не могут ускориться, слишком сложно бежать в воде. Треск ружей продолжается, и Кира из кустов видит лодку вверх по течению; в лодке три человека стреляют, словно бы и не целясь; целиться и не нужно, олени как на ладони, не могут ни убежать ни спрятаться – только те, кто уже перешел на дальний берег, бегут врассыпную, остальное огромное, беззащитное, напуганное, рогатое тело покорно терпит, туши падают в воду, пропадают под ней, только рога видны над поверхностью.

Стрельба продолжается, воздух наполнен запахом жженого пороха и паленой шерсти. И вот искалеченное дробью стадо уже почти целиком лежит в воде, тысяча тел, живые еще олени продолжают протяжно выть, потому что не могут выбраться, они завалены трупами сородичей, и вся река вниз по течению стала коричневой, грязной.

Треск ружей затихает, и к горе мертвых мокрых тел причаливают еще три лодки – в одной из них Орех Иванович, – теперь Кира отчетливо помнит, что видела его там; уже тогда он был лыс и выделялся среди других охотников. Выступающая из воды гора тел похожа на остров, лодки пристают к ней, швартуются, охотники шагают по спинам и головам плотно лежащих животных и первым делом подходят к еще живым особям. Подходят по двое, один держит рога, второй пилит – и на какое-то время к шуму реки и вою раненых добавляется еще один – скрежет пилы, которой отпиливают панты, – сначала у живых оленей, потом у мертвых.

Кира совершенно забыла тот день, и теперь он выплыл из глубины памяти и комом застрял в горле, она помнила каждую деталь, отчетливо – цвета, звуки, запахи. И помнила, как ее вырвало, когда она увидела, как охотники перепиливают рога и отламывают их как ветки, и из места спила на голову еще живому оленю капает кровь.

Кира всю ночь маялась и не могла уснуть, зажимала уши, но все равно слышала треск ружей и скрежет пилы. Утром встала пораньше и поехала в библиотеку. Сломала вчерашнюю сургучовую печать на входе в архив, сгрузила на тележку все папки за 62-й год и целый день перебирала их, сидя в углу, за старой партой – искала все упоминания фамилии «Китце». Титов был прав – многих страниц просто не было. Причем никто даже не пытался скрыть тот факт, что их извлекли – страницы шли не по порядку: 1,2,4,5,6,8,9,10,12 и так далее. Закончив с папками, Кира взяла переписной журнал и стала просматривать список людей, которые работали с документами в 62-м году. Увидела две подписи – в июле и сентябре и сразу узнала почерк матери – размашистая «Щ» в начале и стилизованная под звезду «А» в конце.

– Ну чего там у тебя? – спросил Орех Иванович. В этот раз на нем была шапка, и Кира вспомнила старую присказку. Шапки в Сулиме люди носили не только в мороз, но и весной, на самом исходе весны, когда небо чистое и солнце пусть и не греет, но светит так, что можно обгореть, особенно если ты лыс. Местный фольклор гласил, что если в последних числах мая взрослый выйдет на улицу без шапки, то по его тени можно будет определить, к какому миру он принадлежит – живых или посмертных. Посмертные отличаются тем, что отбрасывают особенную, рогатую тень, но шапка помогает им спрятать ее, обмануть свет – под шапку они подкладывают портреты или фотографии умерших близких.

Посмертием называли фазу, когда человек еще жив, но его неудержимо тянет к предкам, он слышит их голоса из-под земли. В школе дети любили искать посмертных среди учителей и рассказывать о них страшные истории. Когда кто-то из взрослых в конце весны начинал ходить в шапке, дети старались держаться от него подальше. Считалось, что в фазе посмертия взрослый становится одержим предками, воинственно их воспевает и от всех окружающих требует такого же воинственного воспевания, а в самых крайних случаях идет на кладбище и выкапывает их могилы, чтобы быть с ними рядом, поближе. В такой период детям лучше держаться от взрослых подальше, потому что посмертие заразно и может передаться, как простуда или грипп, воздушно-капельным путем и через немытые руки; проблема в том, что, в отличие от взрослого, организм ребенка к посмертию совершенно не приспособлен, у молодых нет иммунитета, и выросшая на голове ребенка тень рогов своей тяжестью просто сломает ему шею.

Лет пять назад в конце весны в городе стали находить детей со сломанными шеями – у каждого из них был раздроблен третий позвонок. С Большой земли приехал следователь и долго собирал улики, уверенный, что ищет маньяка, но все местные знали – искать нужно человека, который тоскует по умершим предкам, человека с рогатой тенью и в шапке.

Кира листала папки, переписные журналы, и почему-то вспомнила эту историю; у нее у самой все сильнее болела шея, и ей казалось – еще чуть-чуть и хрустнет.

– Олег Иванович.

– М-м?

Она хотела показать пару листов Ореху Ивановичу, спросить, как такое возможно, почему именно эти папки повреждены, почему именно в них не хватает листов. Она полдня просматривала их, и все – на пять лет назад и вперед – были в порядке, и только эти, за четыре месяца 1962 года, как-то странно и выборочно повреждены, и каждая из них заверена подписью и печатью заведующего.

Орех Иванович обернулся на нее, поправил шапку. Кира стояла перед ним в проходе между стеллажами, держа в руках папку, и по его взгляду, по его мимике поняла, что не сможет задать вопрос, – она ему больше не доверяет.

Ли

Из последней экспедиции Гарин вернулся настоящей звездой. В 1997 году вышла его книга «Увечья, касты и татуировки: краткая история замкнутых систем» и тут же взлетела на первые строчки списков бестселлеров в нескольких штатах. В этой работе он впервые свел свои многолетние исследования в единый текст – его теория гласила, что во всех замкнутых системах, вне зависимости от географии, климата и языка – будь то микронезийские туземцы кахахаси, американские заключенные или жители закрытых рабочих городов на Крайнем Севере – всегда возникают очень схожие в своей жестокости ритуалы и институты. В научном сообществе книгу критиковали за «передергивания», «тенденциозность» и «чрезмерную любовь автора к симметрии», но даже недовольство коллег по цеху не помешало Гарину завоевать самую широкую аудиторию. Он был отличным рассказчиком и мастером давать интервью, и дал их десятки, в том числе Ларри Кингу. Журнал «Нью-йоркер» сделал его профайл. Ходили слухи, что ему предлагали места в Гарварде и Принстоне, но он остался верен своей alma mater. Он был настолько популярен, что некоторые студенты – сознательно или нет – копировали его манеры и стиль одежды: расстегнутая просторная голубая рубашка поверх белой футболки, закатанные до локтей рукава, широкий кожаный браслет на правом запястье, удобные мокасины. Попасть к нему в группу было невероятно сложно, он сократил набор до одного-двух phd-студентов в год и работал с ними в закрытом режиме. Одно из этих мест в 1997 году досталось Ли – и мысль о том, как сильно ей повезло, не оставляла ее на протяжении всего пути, пока она вновь через Лексингтон, Луисвилл и Сент-Луис добиралась до Колумбии.

В этот раз на вокзале ее встретила девушка по имени Джоан Уильямс, – тоже студентка Гарина. Невысокая, худая, с короткой мальчишеской стрижкой. Джоан поразила Ли своим стилем – она носила мужские брючные костюмы, белые рубашки и черные жилеты. Ее андрогинный образ сбивал с толку абсолютно всех, и ей это нравилось. Тем же вечером, едва познакомившись, они отправились в бар – отметить начало академического года. Местные озирались на них, и Джоан, заказав напитки, подалась вперед и, не скрывая удовольствия, прошептала Ли на ухо: «Похоже, бармен думает, что я – твой парень». Джоан вообще очень занимали гендерные условности, за кружкой пива она рассказала Ли, что приехала в Колумбию дописывать диссертацию о восприятии пола и половой идентичности в разных культурах и надеялась, что в следующем году профессор – а Гарина здесь все называли именно так: «профессор» – возьмет ее с собой в экспедицию в Микронезию, чтобы изучить там матриархальный уклад в некоторых туземных племенах.

– А ты чем занимаешься?

Ли начала было рассказывать о ленд-арте и «Поле молний», как вдруг между ней и Джоан вклинился какой-то тип.

– Джо, привет! – воскликнул он и подался вперед приобнять ее, но Джоан выставила ладонь.

– Еще раз назовешь меня «Джо» кадык вырву, понял? – Показала на Ли: – Смотри, кого я встретила. Ее зовут Ли, и она теперь одна из нас.

Ли хорошо помнила эти слова: «одна из нас», – и помнила, как сильно они ей польстили; словно ее приняли в какое-то тайное общество. Парень обернулся, и Ли узнала его – это был Адам, совсем не изменился – все тот же пятипроцентный раствор Курта Кобейна: грязные светлые волосы, растянутая белая майка, затертые голубые джинсы; в руке четки.

– Привет, – сказал Адам. Он явно пытался скрыть замешательство. – Сто лет не виделись. Как жизнь?

– Господи, братан, ты опять четки носишь? – к ним подошел еще один парень. – Я же тебе говорил – с ними ты выглядишь как мудак, – парень повернулся к Ли и протянул руку. – Привет, я Питер.

Джоан представила их друг другу:

– Лили Смит. Питер Эспозито.

– Лучше просто Ли.

Питер пожал ей руку.