Риф: читать начало книги онлайн

Ю.Г. Он мне не коллега.

Д.Б. Отвечайте на вопрос.

Ю.Г. Я не слышал вопроса.

Д.Б. Вы действительно считаете, что спаивание и вооружение туземцев – это этичный способ проведения полевых исследований?

Ю.Г. Вы когда-нибудь бывали в экспедициях, мистер Брум? Работали в поле? Жили годами среди туземцев?

Д.Б. Мистер Гарин, напоминаю: мы задаем вопросы, вы отвечаете. Такова процедура. Отвечайте на вопрос.

Ю.Г. Собирать данные для исследования, мистер Брум, это тяжелый труд. Это как подбирать отмычки к замку. Особенно когда изучаешь культуру забвения. В племени кахахаси считается неуважительным произносить вслух имена. Любые имена. А произнести вслух имя мертвого родственника – это смертельное оскорбление. Табу. За такое убивают. Каким образом, скажите мне, я должен собирать генеалогические данные о людях, для которых произнесение имени вслух – это табу? Когда ты сталкиваешься с настолько закрытой системой, приходится импровизировать.

Д.Б. Да-да, мистер Гарин, спасибо, я наслышан о ваших «импровизациях». Одна из них, похоже, привела к истреблению целого народа. Вам есть что сказать по этому поводу?

Ю.Г. (неразборчиво)

Д.Б. Говорите громче, мистер Гарин.

Ю.Г. Post hoc ergo propter hoc.

Кира

– Это все сказки, – сказал Орех Иванович, когда Кира рассказала ему о Титове, – никакой он не историк и не архивист. Мы уже поняли, кто он. Засланный казачок.

– В каком смысле?

– Мне из центра свои писали, что они там, – он показал пальцем вверх, – очень не одобряют наш промысел.

«Промыслом» в Сулиме называли браконьерство – а именно отстрел оленей и торговлю пантами, – но слово «браконьерство» здесь не любили и старались всячески избегать его.

– Они давно здесь копаются, подсылают шпионов, – продолжал Орех Иванович, почесывая развившуюся на лысине над правым ухом экзему; экзема всегда появлялась «от нервов». Дело в том, что все местные прекрасно знали, кто, где и когда занимается промыслом. Это было такое всеобщее знание, о котором никогда не говорят вслух. И опять же все местные – включая и Киру – давно жили с мыслью, что промысел – это естественное право каждого жителя Сулима, что так и надо, и по-другому быть не может, таков порядок вещей и менять его вредно и даже опасно. И если бы кто-то неместный указал на незаконность и аморальность убийства оленей ради пантов, то в ответ житель Сулима просто пожал бы плечами и сказал что-нибудь вроде: «ты не местный, тебе не понять», и если бы неместный продолжал напирать, ссылаясь на Красную книгу и этику, то житель Сулима, наверно, разозлился бы и начал ругаться: «Да что ты вообще понимаешь? Ты думаешь, люди от хорошей жизни в промысел идут? Работы нет, в ГОКе зарплаты не видать! И че нам делать? Бастовать? Не лезь, понятно тебе? Не лезь к нам со своим уставом! Не нравится – вали!»

И до похода на рогатое кладбище Кира тоже так думала и тоже считала, что промысел – это личное дело местных, и никто снаружи не имеет права вмешиваться в их жизнь и навязывать им свои законы и правила. Но теперь ее мучили сомнения. Она давно уже знала, что и Орех Иванович, и многие ее учителя из школы, – все так или иначе занимаются промыслом; не только отстрелом оленей, но и упаковкой, хранением и перепродажей пантов – в Швецию и Норвегию. Она прекрасно знала, что и ее мать – участник промысловой цепочки, что спиленные болгаркой с застреленных оленей рога свозят в морг, где фасуют и ненадолго оставляют в холодильных камерах, прежде чем отправить в Мурманск, – и дальше, через перекупщиков-контрабандистов, за границу; и каждое звено этой цепочки получает свою долю, на которую люди потом живут; для Киры это было нормой, она прекрасно знала, что ее игрушки, ее одежда, обувь, учебники и еда на столе – все это куплено вовсе не на зарплату матери, на государственную зарплату и выжить-то было нельзя, – все это куплено на деньги с промысла.

Поэтому теперь каждый раз, встречая Титова, она ощущала нечто похожее на раздвоение личности – она ненавидела его, потому что, как и Орех Иванович, считала, что он сует нос не в свое дело; и в то же время ее к нему тянуло, потому что он казался ей добрым и порядочным человеком, с которым ей было интересно.

Поэтому, когда он снова пришел в архив в ее смену и спросил, свободна ли она сегодня, Кира разволновалась – боялась, что если их увидят вместе, у нее будут проблемы. Но тут же постаралась найти в своем волнении лазейку, подумала, что это даже хорошо, что он ее приглашает – ведь так у нее будет возможность самой поиграть в шпионку и поподробней расспросить его о цели приезда и выяснить, что же действительно ему нужно и насколько он опасен для промысла и вообще для Сулима.

– Какие тут у вас еще есть туристические Мекки? – спросил Титов.

– На вокзале есть чебуречная, – сказала Кира.

– Она чем-то знаменита?

– Да. Там делают вкусные чебуреки. А на потолке в зале ожидания – мозаика.

– Звучит отлично.

Они на «копейке» доехали до вокзала, купили два завернутых в газету чебурека и устроились за столиком в углу. Хотя «устроились», конечно, слишком громкое слово. Стульев не было, ели стоя, оперевшись на высокую столешницу в углу зала ожидания. Хозяин чебуречной, Иван Данилыч, утверждал, что в стоячем положении еда переваривается гораздо лучше. На самом деле все, конечно, было проще – стулья постоянно воровали. Как и пивные кружки, поэтому пиво Иван Данилыч разливал в литровые банки.

Рабочий день закончился, и на вокзале было уже довольно много народу – человек тридцать. Ждали сто первый маршрут, междугородний автобус, до Мурманска. Он курсировал два раза в сутки – в 7 утра и 7 вечера.

– Вот это да! – Титов стоял, задрав голову к потолку, рассматривал огромные мозаики.

Неизвестный художник на двенадцати фресках изобразил историю города в виде величественной, почти греческой мифологии. Огромные полуобнаженные пролетарские рабочие приручали вечную мерзлоту. Квадратными молотами забивали в ее голубое брюхо трубы сулимского комбината. Как гвозди. Звуки ударов и искры автор изобразил в виде красных пятиконечных звезд разных размеров. На следующей мозаике из заводских труб уже шел серо-черный, квадратный, какой-то супрематический дым, похожий на сон Малевича. А атланты-рабочие шли дальше – покорять следующую стихию: землю, в сердце которой лежит железо, необходимое делу Революции.

– Вы где-то учитесь? – спросил Титов.