Риф: читать начало книги онлайн

– На заочке в пединституте, – сказала она. – Два-три раза в год езжу в Мурманск – экзамены, зачеты. – Она посмотрела на него и покачала головой. – А вообще, знаете что? Нет.

– Что «нет»?

– Хватит обо мне. Лучше вы расскажите. Вы кто? Архивист? Историк?

– Я антрополог. Изучаю татуировки.

– Ничего себе. Это как?

– Ну, как. Наколки, партаки, знаки на коже.

– Это я поняла. А изучают их как?

– Эммм, ну, как сказать. Татуировки – это ведь что? Знаковая система. Если знаешь, как читать знаки, можешь многое понять о людях, которые их создают. Я давно интересовался лагерными наколками, хотел написать о них. В 82-м году наконец выбил грант и разрешение, ну, и поехал, скажем так, «на гастроли». Искал бывших заключенных, опрашивал, срисовывал их наколки. У одного из них на груди слева была метка – 2.6.62. Он рассказал мне, как его отца и двух братьев убили во время разгона демонстрации на площади. И дал адрес еще одного бывшего зэка. У того тоже была наколка, связанная со вторым июня: прямо на спине целый список тех, кого убили в тот день. Фамилии, имена. Он тоже был среди демонстрантов. Был ранен в плечо, чудом выжил. Его забрали прямо из больницы и пнули по этапу как одного из зачинщиков. В тюрьме он превратил свое тело в мемориал, в памятник погибшим. И пока сидел свою восьмерку, был уверен, что как выйдет, – вернется в Сулим и установит на площади настоящий памятный камень. – Титов вздохнул. – Потом его освободили, и он взялся за дело: стал писать во все возможные инстанции и получал отказы, но чаще – угрозы. С мемориалом была проблема – оказалось, что официально 2 июня 62-го года в городе Сулим ничего не произошло; никакой демонстрации и тем более расстрела. А если ничего не было – то какой уж там памятник. – Титов пожал плечами. – Бюрократия.

– Погодите. Я своими глазами табличку видела.

– Это контрабанда. В смысле он ее тайком установил. В администрации узнают – тут же отдерут, наверно. Он, когда приехал сюда, пошел в местный совет договариваться, а ему сразу с порога «нет». А потом угрожать начали.

– Ему? За что?

– За то, что лезет куда не надо. – Титов грустно улыбнулся и продолжил рассказ: – В общем, история зэка меня поразила, и я сам из любопытства полез в архивы – проверить. А там и правда ничего, пусто. В июне 62-го года в нескольких городах Союза повышение цен действительно бахнуло забастовками, это факт. Но ни слова о жертвах – ни в прессе, нигде. Ни комиссий по расследованию, ни судов. И даже больше – часть архивов за 62-й год зачищена, часть засекречена. Через знакомых я поднял списки осужденных за 62-й год – и нашел пару любопытных записей: нескольких жителей Сулима посадили за организацию бунта. Какого именно бунта – неясно, следов его упоминания нет. Людей сажали за событие, которого как бы не было. Я нашел одну из осужденных – она к тому моменту уже освободилась и жила в Ленинграде, – и она подтвердила слова того зэка. Ну то есть сначала послала меня. Натурально метлой гнала с порога. А потом передумала и сама меня нашла. Так я получил еще одного свидетеля. – Он обвел рукой зал ожидания. – И вот я здесь.

– Вы не боитесь? – спросила Кира. Она думала, он переспросит «чего, мол, боюсь?», но нет – сразу признался:

– Боюсь, – потом задумался над чем-то. – Понимаете, в чем дело. Любой, кто в Союзе начинает работать с памятью, первым делом сталкивается с сопротивлением. Вот прихожу я в архив и рассказываю заведующему, что расследую расстрел рабочей демонстрации 62-го года, «27 погибших», – говорю. А он мне что? Двадцать семь, говорит, это слишком много. Не могло быть так много. А я и спрашиваю: а сколько, по-вашему, было? У вас есть какие-то бумаги на эту тему? Качает головой, нет, мол, но продолжает настаивать, что цифры явно завышены. А я опять спрашиваю: то есть все же тот факт, что расстрел был, вы признаете? А он тут же: я этого не говорил, просто сказал, что цифры завышены. И вот скажите мне, – Титов серьезно посмотрел на Киру, – к чему этот торг? Что именно он хотел выиграть? За что он борется?

– А вы?

– Что я?

– Сами за что боретесь?

– Хороший вопрос. – Титов помолчал. – Когда я только начал копать, у меня была смутная идея: думал, напишу статью – о том, как изучал лагерные татуировки и нарвался на заметенную под ковер трагедию. Но оказалось, что история гораздо больше – на целую книгу. И я начал писать. 27 глав, по одной на каждого убитого. Хотел рассказать их истории. Не знаю почему. Думал, что это как-то, ну, спасет их от забвения, что ли. Что это будет какой-то важный урок – как минимум для меня самого. Поэтому и приехал – поднять архивы, собрать фактуру. – Он помолчал. – Но, знаете так бывает – ищешь одно, находишь другое. Как Шлиман со своей Троей. Копаешь, копаешь, и тут – на тебе. Вот вы когда читали имена убитых, ничего странного не заметили?

Кира попыталась вспомнить имена – там было три человека с фамилией «Пирогов», явно отец и два сына – и Кира подумала, что жена и мать этих людей, наверно, осталась жива и потеряла абсолютно всех. От мысли о ее судьбе стало особенно тоскливо.

– Нина Китце, – сказал Титов. – Она есть в списке убитых, на табличке. Единственная женщина. Все истории жертв 2 июня в целом похожи: они приехали на Крайний Север, работали на комбинате – кто инженером, кто водителем. Но товарищ Китце отличается от остальных. Она работала в другом месте и, похоже, даже не участвовала в демонстрациях, – он выдержал паузу. – И мне стало интересно – почему она в этом списке? Сначала я подумал, что это, ну, трагическая случайность. Скажем, шла мимо и случайно поймала пулю. Рикошет, бывает. Куча таких историй. А потом я поднял переписные журналы и те части милицейских архивов, на которых нет печати «не для выдачи».

К вокзалу подъехала очередная «копейка», и Титов замолчал, словно боялся, что их могут подслушать. Когда пассажиры вышли и автобус уехал, Кира спросила:

– Что вы нашли?

– В том-то и дело – ничего. Почти все замазано цензором или затерто до такой степени, что текста не разобрать. Но есть один нюанс, – он посмотрел Кире в глаза. – Поэтому я и хотел поговорить с вами. Нина Китце работала в поликлинике, заведующей. Ваша мать, Надежда Валерьевна, была ее подчиненной. И после смерти Китце заняла ее место.

Кроме истории о рогатом мальчике Кира запомнила еще одну – страшилку, которую пацаны в школе называли «олене-людская война». Все началось еще в 56-м, когда в Сулиме только-только построили ГОК и начали копать карьер. Приехала вторая смена рабочих – город расширяли на север, стали прокладывать прямую дорогу до Мурманска, но – нарвались на «рогатое кладбище» и сами поразились своей находке. Сообщили начальству – надо, мол, ученых позвать или чего. На это им ответили, что нет времени – разберитесь по-быстрому. Рабочие собрали кости в кучу, полили керосином и подожгли. И пока огромный черный костер полыхал на всю тундру, к кладбищу стали подходить олени; десятки, сотни живых оленей. Приходили и умирали прямо на месте, падали замертво; как будто от разрыва сердца, как будто не могли выдержать вида горящих костей. К утру, когда костер догорел, священная земля была уже так плотно засыпана рогатыми трупами, что рабочие просто не могли ходить среди них – настолько плотно оленьи тела покрывали землю.

Местные испугались и вновь сообщили начальству на Большую землю. А им в ответ: эта земля принадлежит советскому народу! Нет такой силы, которую не смог бы укротить советский человек! Мы мерзлоту приручили, а вы нам про суеверия! Дорога должна быть в срок, и точка!

Пригнали бульдозеры, «КамАЗы» и стали грузить оленьи трупы, чтобы затем отвезти подальше, похоронить в другом месте – и начать уже прокладку бетонных плит. И пока на севере бульдозеры гусеницами мяли землю и сгребали мертвых животных в огромные кучи, в самом Сулиме творилось странное – местные слышали топот копыт и видели бегающих по городу оленей, но непростых – у тех оленей были длинные-длинные ноги, такие длинные, что они без труда перешагивали через заборы и заглядывали в окна к рабочим, живущим на третьих и четвертых этажах; и скреблись о стены своими колоссальными рогами и рвали ими провода электропередач – один бог знает, как их тонкие длинные шеи выдерживали тяжесть таких рогов.

Это был поворотный момент – теперь рабочих даже под угрозой тюрьмы или смерти нельзя было заставить зайти на «рогатое кладбище», настолько сильным был страх перед ночными кошмарами, которые теперь каждую ночь гуляли по улицам тогда еще совсем молодого города. Вслед за рабочими испугались дорожники и отказались прокладывать магистраль – и именно поэтому, как уже тридцать лет рассказывают друг другу школьники, дорога на Мурманск идет не по прямой, как хотели вначале, но вместо этого причудливым маршрутом, похожим на знак вопроса, огибает священные земли.

– Еще раз услышу, что тебя с ним видели – будешь бедная, понятно тебе? – мать прямо с порога отчитывала Киру, даже слова вставить не давала. – У нас сегодня двоих привезли с ножевыми, – сказала она. – И вчера был один – пырнули в бок. Знаешь, из-за кого подрались? Из-за этого, из-за Титова. Он их стравил.

Кира сидела на пороге на табуретке, снимала сапоги. Мать стояла над ней.

– Из-за него весь город на ушах!