Быть Ивановым. Пятнадцать лет диалога с читателями: читать начало книги онлайн

Интеллигенция как проект уже ушла в прошлое. На исторической арене она появилась после отмены крепостного права. Помещики сняли с себя обязанность учить и лечить народ, и эту обязанность по своему почину приняли люди умственного труда — учителя, врачи, юристы, агрономы, инженеры и так далее. Первым общим делом интеллигенции было знаменитое «хождение в народ». Интеллигенция всегда имела миссию — просвещение — и адресат миссии — русскую деревню (она была оплотом русского народа). Русскую деревню как особый культурный мир.

Этот мир, претерпевая огромные страдания, неся чудовищные потери, всё равно сумел пережить и столыпинские реформы, и Гражданскую войну, и коллективизацию, и Великую Отечественную войну. Причина — сохранение структуры: собственно деревни. Но в 1974 году было принято Постановление партии и правительства «О ликвидации малых и бесперспективных деревень». По этому постановлению больше ста тысяч (!) «малых деревень» исчезло с лица земли. Жители были свезены в большие сёла — центры колхозных и совхозных «усадеб». И русская деревня как мир перестала существовать. Слишком маленькие деревни деградировали, слишком большие превратились в «полугородские». Интеллигенция лишилась адресата своей миссии. «Последним поклоном», «прощанием с Матёрой» стала деятельность писателей-деревенщиков: они оказались свидетелями гибели русской Атлантиды, оказались уцелевшими пассажирами «Титаника». На «деревенщиках» интеллигенция завершила своё существование как национальный культурный проект.

Вместо неё остались буржуазные интеллектуалы: всё те же люди умственного труда, но уже без миссии «для народа». Поэтому сейчас нет интеллигентов, хотя, безусловно, есть интеллектуалы с совестью и разными миссиями. Такие интеллектуалы и становятся героями моих произведений о современности: Служкин из «Географа», Моржов из «Блуды», Роман Артурович из «Псоглавцев». «Псоглавцы», кстати, объясняют и отсутствие интеллигенции, и отличие буржуазных интеллектуалов от интеллигентов.

Поскольку для меня главный мотив — раздражители эпохи, а не великая миссия, то я — буржуазный интеллектуал.

Здравствуйте, мне 15 лет, я из города Новосибирска. О вас узнал недавно, но не из интервью у Юрия Дудя, а зашёл в книжный магазин, искал современных авторов и на все деньги купил ваши произведения. И простенький вопрос. Планируете ли вы написание романа о нашем времени и его проблемах?

Пока я не планирую писать о современности. Причин — две.

Во-первых, моё мнение о современности вызовет несогласие многих читателей, а это приведёт к спору. Мне же спорить неинтересно, а молчать не позволяет какое-то внутреннее чувство протеста. Поэтому я не хочу даже заводить разговор.

Во-вторых, современность утратила драматургию реального действия. Сейчас всё происходит в онлайне. Там люди знакомятся, ссорятся, влюбляются, конфликтуют друг с другом и с порядком вещей, восхваляют друг друга или уничтожают. А в офлайне — ничего: люди просто сидят в телефоне или компьютере, вот и всё. В силу этого писать о современности сейчас приходится с использованием неких «фильтров»: жанра (детектива, фантастики, приключений), гримас постмодерна или автотекстом. Такое положение характерно для общества, история которого остановилась. История сдвинется с места — появятся и сюжеты. Тогда, быть может, мне захочется вернуться к современности. Поживём — увидим.

Как вы относитесь к творчеству П. И. Мельникова-Печерского (именно как к писателю, а не чиновнику)?

К творчеству Мельникова-Печерского я отношусь с большим уважением, но для меня его произведения — то, что называется «бытописательством» (вроде романов Мамина-Сибиряка). Я вижу в них прекрасное знание фактуры, но не вижу яркой драматургии и глубины. «Типичные характеры в типичных обстоятельствах», а не «выход за предел». Мне несложно было имитировать его текст в «Псоглавцах».

Спасибо вам за то, что благодаря интервью Юрию Дудю я узнал и познакомился с творчеством С. Павлова.

Сергей Павлов очень недооценённый писатель: и как художник, и как прогност, и как философ. Я не встречал более убедительной картины будущего, нежели у Павлова в «Лунной радуге» и «Волшебном локоне Ампары». Особенно — в «Локоне». И в нём меня поразила идея влияния будущего на настоящее и новой философии эпохи, основанной на «считке» этого влияния. На этом влиянии построен, например, «Терминатор», когда настоящее детерминировано будущим, а не прошлым. Эта идея положена в основу современной инновационной экономики, когда предложение рождает спрос, а не наоборот, и нынешние IT-гиганты тоже строятся на «считывании» будущего (какой спрос можно было ожидать на первый айфон, если потребители не знали, что это такое?). К сожалению, Павлов написал свой роман в то время, когда фантастика превратилась в треш, и по-настоящему новаторское произведение просвистело мимо культуры, как фанера над Парижем.

Часть четвёртая

«Можете научить писать романы?»

Я тут по случаю написал роман и хотел его куда-нибудь отправить. А затем прочитал вашего «Географа» — и теперь не хочу. Описывать природу так, как вы, я не умею. А действие у меня тоже происходит в уральском лесу, хотя я там никогда не был. Вопрос: вас называют первым великим писателем XXI века и самым ярким за последние 20 лет, вы согласны?

Зря вы ставите на себе крест. Что с того, что описания леса хуже? Если говорить без ложной скромности и без ложной гордости, я тоже что-то описываю хуже Донцовой, а что-то — лучше Достоевского. Не надо судить только по одной детали: можно сделать неправильный вывод. Но рассказывать об уральских лесах, не зная их, на мой взгляд, «не есть хорошо». Все леса (как и все лица) одинаковы только издалека. А вся прелесть — в подробностях. Как говорится, «бес прячется в деталях».

Теперь отвечу на ваши вопросы. К подобным аттестациям я, в общем, отношусь никак. Поначалу приятно, конечно, но потом — безразлично. Я же не домашняя кошка, которая довольна, что её хвалят только за то, что она есть. Мне нужны аргументы. Но ярлык по определению лишён аргументов. Пускай тогда все ярлыки (и хвалебные, и ругательные) остаются на мнении тех, кто их мне пытается пришить. Ярлык — это вообще вопрос веры, а не анализа. А мне интереснее анализ, я не апостол.

Прочитала роман «Золото бунта». Впечатление двойственное. Ваше писательское мастерство выше всяких похвал. А вот смысл произведения… Здесь я скорее согласна с читательницей «Альдебаран. ру» Анной: «Взыграло любопытство гуманитария: куда-де автора выведет столь небесспорная мораль? В итоге особо никуда и не вывела.

Мне очень не понравился главный герой Осташа, легко творящий отвратительные вещи, но при этом явно задуманный автором как положительный. Соответственно, не могу понять, как можно восхищаться автором, для которого Осташа является положительным. Жизнь его состоит из работы на износ, похоти и борьбы за выживание, а душа настолько темна и парализована страхом, что он идёт на зверское убийство ребёнка, которого мог бы обезвредить одной рукой.

Выдержав нечеловеческие испытания, отказавшись от власти, богатства и любви, предав товарищей, он обретает лишь нелюбимую жену и перспективу опять же бесконечной работы на износ без каких-либо гарантий успеха. Финальные слова из Евангелия о церкви ничего не добавляют к его судьбе, поскольку в сердце своём Осташа не знает Бога».

Любой читатель (даже Анна с «Альдебарана») может придерживаться о любом произведении (даже о моём) любого собственного мнения, пусть оно и расходится с моим. Если бы я нуждался (требовал) лишь одного конкретного мнения, я бы вынес его в постскриптум каждой главы, как сделал это в повести «Земля-Сортировочная», дабы читатель не путался.

Я не могу знать, с чего вдруг возникло мнение, что я задумал Осташу как положительного героя. Своих героев, вообще-то, я задумываю не положительными и отрицательными, а теми, кому я сочувствую, и теми, кому не сочувствую. Осташе — сочувствую, но это не значит, что оправдываю во всём. Но я и не пишу романы с моралью. Не занимаюсь этическими прописями. До меня их уже сделали четыре довольно известных автора (Лука, Матфей и др.), и вряд ли у меня получится лучше. Для меня литература — не иллюстрация к морали, а рассказ о жизни со сверхбытовыми ценностями.

Такая установка, конечно, переводит пафос негодования с меня, автора, на общество, но я не хочу быть «стрелочником» и принимать на себя удар, предназначенный обществу. Свою оценку ситуации я поясню на примере из школьной программы. Знаменитое убийство старухи-процентщицы некая часть общества воспринимает как допустимое зло, но кто в этом виноват? Конечно, гражданин Достоевский! Он же сочувствует убийце! Нефиг было ему вообще про это писать! Дерьмовый автор, короче, и к тому же моральный урод.

Спасибо за ответ. Ценю. Да, я понимаю, что вы пишете рассказ о жизни, а не проповедь. Но как-то уж очень обезличенно, как-то уж совсем непонятно, есть ли у автора своя нравственная позиция и если есть, то какая. Или это печать нашего растерявшего ориентиры времени?..

Право слово, я уж и не знаю, что сказать. Мне представляется, что «выявлять свою позицию» — примерно то же самое, что и писать роман для морали (о чём я и говорил). Только на место Луки, Матфея и других ставить себя. Я не пишу с целью выявления своей позиции. С целью выявления своей позиции пишутся манифесты, памфлеты, кодексы и всё такое.

Попробую объяснить иначе. Какая позиция, например, у ювелира? Он просто гранит камень, выявляя его красоту. А я просто ограняю нравственный потенциал ситуации делами своих героев и вообще набором персонажей. Ювелир не собирается доказывать, что бриллиант — дорогой камень, и я не собираюсь доказывать, что быть хорошим — это хорошо. Какая позиция у автора в стихотворении «Бородино»? Его страстное убеждение, что «не даром Москва, спалённая пожаром, французу отдана»? А до Лермонтова все думали, что даром? Мне кажется, что читатель, ищущий в романе «ясно выраженную авторскую позицию», подобен хирургу, который ищет душу с помощью скальпеля. Можете считать это убеждение свидетельством времени, «растерявшего ориентиры».

Конечно, Моржов из «Блуды и МУДО» — герой нашего времени. Я бы даже сказала, что слишком герой. Поскольку в жизни я таких не встречала. Попадались персонажи моржовской породы, но, в отличие от Моржова, как только добивались успеха (после романа к этому словосочетанию выработалась окончательная и сформулированная неприязнь), они валили или в Москву, или ещё куда подальше, одним словом, туда, где им была обещана сытость и дальнейшая успешность. И как миленькие начинали рисовать (играть, писать, снимать и т. д.) не так, как им нравилось, а так, как их просят. Но тем-то и хорош Моржов — он не такой. Вопрос: как вы думаете, почему в современной российской литературе (хорошей литературе) герои просто вынуждены уходить в никуда?

Да, я писал Моржова как «героя нашего времени». Он добился полной реализации своего ресурса и не потерял себя. Он созидает для всех, не разрушая ни физически, ни морально — из того, что есть. Такие люди составляют костяк нации. Можно не соглашаться с их принципами и убеждениями, но дело не в принципах и убеждениях, а в жизненной позиции.

А вот почему «герой» всегда уходит… Просто героя после его подвига в произведении больше некуда девать. Это драма и жизни, и литературы. Оставить героя в его мире — значит лишить этот мир героя. Получится ситуация Стаханова, который не сгорел на работе, выполняя по пятнадцать норм, а скромно спился. Герои должны уходить как Гагарин. Я не говорю, что Гагарин непременно бы спился, но бесстыжие и досужие языки быстро истрепали бы его подвиг. Это беда не героя, а обыденного мира. «Что имеем — не храним». Есть некое слово, на которое нечего возразить, и слово это — «гибель», «уход». После такой точки подвиг не подлежит инфляции и девальвации. Писатель более милосерден, чем жизнь, которая оставляет героя на потеху толпе — в мучительном противоречии высокого и низкого; писатель уводит героя от обыденности в смерть или в никуда. Но не потому, что герою нет места в жизни, а потому, что так проще избежать девальвации образа.

Я тут прикинул, что Ковязин из «Блуды и МУДО» по всем признакам всё-таки не «обычный среднерусский город», а скорее обычный волго-вятский или приуральский. И ещё: ваши персонажи преимущественно «придумки» или есть и взятые непосредственно из жизни?

В «Блуде» практически все персонажи списаны с натуры. Но это не имеет абсолютно никакого значения. Есть прототип, нет прототипа — произведению не важно. К тому же взаимоотношения «прототипа» и «персонажа» очень сложные и всякий раз индивидуальные. Объяснять что-либо в персонаже характером прототипа — пиксель. Искать прототипы или прямые и точные определения (вроде «волго-вятский» город или там «орловско-курский») для объяснения произведения — всё равно что объяснять чудо Ники Самофракийской качествами паросского мрамора.