А в дневнике другого убитого немецкого солдата Эмиля Гельца была запись: «По дороге от Мира до Стобцов мы разговаривали языком пулеметов. Крики, стоны, кровь, слезы и много трупов. Никакого сострадания мы не ощущали… Мы бросали ручные гранаты в дома. Дома горят очень быстро. Красивое зрелище. Люди плачут, а мы смеемся…»
Вот еще одна выписка из дневника убитого ефрейтора Меравитца: «Мы остались караулить пленных. А когда нашим солдатам это надоело, русских просто поставили к стенке и расстреляли… Сейчас доставили штатского, допросили и тут же прикончили».
Вот так же, как бы между делом, кто-то из им подобных бросил гранату и в землянку Емельяновых.
На другой день Вера чуть повеселела, но в глазах ее так и осталась недетская серьезность и печаль.
Мы отправили девочку в медсанбат. Там ее опекали врачи и медсестры.
…Дождя прекратились, дороги подсохли. Однажды я послал на легковой автомашине водителя Панфилова в деревню Гонцы купить для девочки у местных жителей яиц. Хозяйка дома, куда зашел Панфилов, оказалась словоохотливой и гостеприимной женщиной. Угостила Панфилова кашей с молоком.
— Коровка-то своя. Сумела спрятать в Присморжье от головорезов, — делилась она.
— В Присморжье? А у нас девочка есть оттуда. — И рассказал про Веру.
Екатерина Романовна, а это оказалась она, всплеснула руками, запричитала, зарыдала:
— Это же моя внучка…
Вместе с Панфиловым Екатерина Романовна поехала в медсанбат. Девочка бросилась к своей бабушке…
Меня всегда интересовало, как же сложилась жизнь Веры. Узнал: она окончила зоотехникум, уехала работать ветеринарным фельдшером в Калининградскую область. Вера Дмитриевна уважаемый человек в совхозе. У нее семья, муж Виктор, двое детей. Старший — Леша — назван именем ее брата, погибшего от рук фашистов. Младший сын — Андрей…
Наступала третья военная осень. Но солнце днем еще по-летнему было жарким, а вот ночи становились все холоднее и холоднее. Надо было готовиться к зиме.
Эта подготовка не пользовалась популярностью у личного состава. Стоило только появиться в траншеях, бойцы тут же забрасывали вопросами: «Все фронты перешли в наступление, товарищ полковник, а мы опять готовимся зимовать в обороне. Почему так?..»
— Оборона крепкая тоже нужна, а наступать скоро обязательно будем. Но уж если начнем, то прямо до Балтийского моря дойдем!
Бойцы на эти слова улыбались. Они твердо верили, что придет и наш черед…
20 ноября 1943 года Северо-Западный фронт был расформирован, а его полевое управление выведено в резерв Ставки ВГК. Фронт существовал почти два с половиной года. Его войска сыграли важную роль в срыве планов Гитлера — захватить северо-запад нашей Родины и подойти с севера к Москве. Отвлекая на себя немалые вражеские силы, войска фронта помогли мужественным защитникам Ленинграда отстоять город от фашистских захватчиков и не допустить выхода немецких войск к Октябрьской железной дороге.
Оставшиеся войска Северо-Западного фронта подчинили вновь образованному 2-му Прибалтийскому фронту, командующим которого был назначен генерал армии Маркиан Михайлович Попов.
Мы слышали много хорошего об этом военачальнике, обладавшем большим боевым опытом, глубоким знанием оперативного искусства, решительном и смелом в любой самой тяжелой обстановке. Генерал армии Попов был прост и внимателен в обращении с подчиненными и не стеснялся посоветоваться, расспросить командиров дивизий и полков.
С ним вместе прибыл член Военного совета фронта генерал-лейтенант Лев Захарович Мехлис.
Полевое управление 34-й армии вместе с армейскими частями и учреждениями было выведено в резерв Ставки ВГК и, как потом я узнал, в середине января 1944 года переименовано в управление 4-й армии.
Наступили холода. Работники тыла выдали личному составу зимнее обмундирование: полушубки, валенки, шапки-ушанки, теплое белье, рукавицы. Было улучшено питание. Совсем по-иному были одеты немецкие солдаты. Шинели на меху, эрзац-валенки, шерстяные носки, подшлемники и наушники не спасали от морозов. Холод загонял гитлеровцев в блиндажи и землянки. В частях противника падала дисциплина. Появились случаи перехода немецких солдат на нашу сторону. Одним из первых перешел к нам в районе деревни Овчинникове солдат второй роты 28-го легкого пехотного полка. На другой же день у деревни Горушка перешел еще один солдат из этого же полка, а через пять дней даже целое отделение второй роты 38-го легкого пехотного полка во главе с унтер-офицером.
«Жизнь для немецкого солдата стала невыносимой», — в один голос заявили они.
Многие из сдавшихся в плен охотно соглашались выступить по радио с обращением к тем, кто остался на передовой. Раньше это гитлеровцы, оказавшиеся в плену, делали очень редко.
Однажды вечером, когда солнце опустилось уже к самым верхушкам темного ельника, я зашел в блиндаж начальника разведки майора Зорько. Старший лейтенант Бейлин допрашивал пленного унтер-офицера. Немец стоял перед ним бледный, испуганно оглядываясь.
— Номер вашей дивизии, полка, батальона, роты?
Унтер-офицер втянул голову в плечи, словно ожидая, что его вот-вот ударят.
— Мы ждем! — повторил Бейлин.
— Штабной роты 30-й пехотной дивизии.
В это время вошел майор Пташенко и, спросив разрешения, обратился ко мне: