– Зачем? – так же тихо спросила тетка, и накрыла ее руку своей. До сегодняшнего вечера Алиса бы руку обязательно убрала, но теперь это было прикосновение не страшного образа из папиных рассказов, а живого человека, со своей историей, взглядами на жизнь, человека сильного, ироничного, самобытного. Рука у тетки была горячей и сильной, и ощущать эту силу было почему-то приятно.
– Ты ведь тоже уедешь, да?
Вадим с Элей так и не расстались, но постоянно ссорились, ругались и Алиса с Капустой. Он тоже чувствовал ее разлад, и пытался то тормошить ее от грустных мыслей, то, наоборот, замыкался в себе. Иногда, когда он оставался ночевать в выходные, Алиса подолгу смотрела на него спящего и в груди становилось горячее, она не могла понять откуда и, вообще, как он появился в ее жизни, но появился так вовремя, так правильно, что теперь хотелось прижаться к нему, и никуда больше не уходить. Но какой-то внутренний ее взор уже привычно видел его в прошедшем времени, и проводил аналогии – ведь они все брались из ниоткуда, все эти мальчики – сургутские, омские, и все уходили в никуда, и все это бесполезно, и все скоро закончится. Необщительная Алиса как-то подозрительно быстро заводила друзей, но друзья были ненастоящими, и растворялись во времени, и терялись в городах. Время на исходе.
– Какие же мы все-таки гондоны, – произнес Вадим, глядя на все это великолепие.
– Да в любовь-то я, может, и верю. В вечную не очень. Просто любовь она ведь между двумя людьми вот в данный момент, а тут прошло десять, к примеру, лет, люди изменились, и чувства старые уже не актуальны. Это тогда какая-то новая любовь должна быть, а не та, которая была. Я даже по своим родителям могу судить. Мать когда-то, будучи молодой, очень сильно любила отца, очень. И вот, много лет спустя, он все же к ней возвращается, и возвращается насовсем, и вроде бы они даже поженились, и ребенок родился новый в семье, а не возле, как я, и вроде бы любовь. Но это все обман. Самообман. Даже с маминой стороны. Понимаешь, она как бы перегорела за все эти годы ожидания. Она продолжала любить, но как по инерции, потому что вроде ей так положено. Отец изменился, но она-то тоже изменилась, и вся их семья… по мне так просто туфта.
– Я не хочу оставаться… наверное. Что мне делать?
– В общем-то, тоже мерзковато. Ну, неправильно.
Она пожала плечами.
Ответ Капусты растворился в воздухе. В воде, захлестнувшей пространство, отразилась постель. Постель пахла сном.
– Занят?.. – Алиса даже немного опешила от его тона, но, покряхтев (почти как папа, почти как папа), Капуста попытался исправиться:
– У него в руках шприц, но он не врач, – ответил Павел и пьяно заржал.
«Я хочу маленькую собачку!» – смеется малышка в заляпанной мороженым курточке.
– Я – старая женщина, – отвечала тетка, постукивая кроваво-красным маникюром по столу, – какой с меня спрос? Если хочешь задать своему ребенку трепку, особенно, когда есть за что, будь добр, делай это сам! А твоя мать, вон, вообще неплохо в жизни устроилась, и без дипломов всяких.
– И вот так сразу сорвались куда-то вдвоем?
– Не вздумай туда одна ходить, – напрягся подошедший Капуста, – там старый пионерский лагерь, с разрушенной столовой и комнатами. Бомжатник, там кто угодно сейчас может быть, одной там точно делать нечего.
Играть было просто. Сначала нужно было угадать квартиру. Сквозь сонную пелену они часто казались похожими – расположением кровати, окон, запахом, но потом картинка прояснялась. После определения самой квартиры, город обычно угадывался легко. Я в Омске. Я в Сургуте. Я в Омске. Я в Сочи. С кем я живу? Я с мамой. Я с папой. Я с мамой и папой. Я у бабушки. Я у тетки. Простая игра. Даже после вчерашнего выпитого вина игра очень простая.
Алисе было по-прежнему немного неловко оставаться с ним наедине, и она захотела. Капуста тут же начал деловито шурудить по шкафам.
– В Питер? – Алиса спрашивала так, будто ее это не касалось, а он выжидающе смотрел на ее реакцию и потом опускал глаза.
Алиса вспомнила вечер, когда они с отцом собирались в Сочи, свое отчаяние, вперемешку с соплями, чуть дрожащие отцовские руки, складывающие вещи в дурацкий салатовый чемодан, и ощущение пропасти, растущей между ними.
– Оба. Был такой яркий солнечный день, без облачка, и так приятно тепло, а не жарко, после юга, и дед, высокий, красивый, в форме – а она ему очень шла, еще и фуражка летная так удачно лысину прикрывала, подходил к трапу, весь такой светящийся и даже как будто бы в замедленном действии, как в голливудских фильмах, и улыбался во все лицо…Недавно я рассказала про это маме, а она меня начала уверять, что этот день она тоже хорошо помнит, потому что в нашей квартире без нас прорвало трубу, а дед тогда вообще был на рейсе, и никто нас не встречал! Я спросила, откуда же я могу это так хорошо помнить, на что она сказала, что это просто мои фантазии, мол, она столько раз мне про это рассказывала, что я сама себе это напридумывала. Но это бред полнейший, понимаешь, это же не просто картинка, это полноценное воспоминание – с ощущениями, запахами, звуками. Не могла я этого придумать.
Намеренно или нечаянно Капуста проглотил первый слог ее имени, от чего она невольно вздрогнула.
– Ну и сходи. А то сидишь целыми днями дома, смотреть тошно, – просто ответила тетка. Был вечер пятницы, и она в своей обычной уверенно-веселой манере собирала большую спортивную сумку, резво шныряя по квартире и хватая нужные ей вещи.
– Но-но, – Вадим пихнул его локтем, и тот скривился уголком рта почти в той же манере, что обычно улыбался.
– Так Вадим сразу после фейерверка упал? – недоверчиво спросила Алиса, то и дело оглядываясь на подозрительно молчавшего Капусту. Его отчужденное состояние как-то не стыковалось с лежащим рядом в отключке человеком.
– Ну-ну…
– Какая лирика?
– Я…
– Огни уже зажглись, – обернувшись назад, нейтрально сказала Алиса, уходя от своих мыслей и Элиных рассуждений, – вон, и в моем доме тоже.
– Тебе прямо так в армии понравилось? – спросила Алиса, легонько пнув Капусту под столом, намекая, что лучше промолчать. Эта тема часто становилась инициатором конфликтов между братьями, Вадим бил себя копытами в грудь, что мужчиной можно стать только после армии, на что Капуста флегматично отвечал, что мужчины он здесь все равно в упор не видит, и начиналось.
– Я раньше занималась народным пением, но это было давно, – ответила Алиса, решив попытаться быть собой. Окружившие ее люди тоже были «своими». Своими настолько, что она уже заранее знала, что шашлык будет действительно вкусным, маджар веселым, а гитара, наверняка вся битая-перебитая, еще не раз сегодня пройдет по кругу. Своими настолько, что можно было вспоминать то, что давно уже вроде бы и забыто, своими настолько, что можно просто сидеть и болтать ни о чем, не боясь, что о тебе не так подумают.