Идеал воспитания дворянства в Европе. XVII–XIX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Семейство Ламуаньон де Бавиль

Взлет рода Ламуаньонов отражает подъем дворянства мантии в целом. В начале XVI века представители семейства Ламуаньон де Бавиль были мелкими землевладельцами и чиновниками низшего ранга на службе у высокопоставленного рода герцогов Неверских, а позднее они стали членами парижского парламента, высшего судебного органа во Франции в эпоху раннего Нового времени: вскоре членство в парижском парламенте стало передаваться по наследству[60]. Первым представителем рода, сделавшим действительно заметную карьеру, стал Гийом де Ламуаньон (1617–1677). В 1658 году Мазарини и Людовик XIV назначили его первым президентом парижского парламента. Тогда же он достиг большой известности как литератор. В 1640 году он женился на Мадлен Потье, девушке из другой видной семьи дворян мантии, и породнился тем самым со многими заметными фигурами как в парижском парламенте, так и при дворе. В числе его новых родственников был дядя Мадлен, Огюстен Потье, епископ Бовэ, передавший в 1650 году свою епархию племяннику, Никола Шуару де Бузенвалю. Так и возникли связи между Ламуаньонами и некоторыми клириками из епархии Бовэ, в том числе Адрианом Байе.

Двое из сыновей Гийома прожили достаточно долго и сделали карьеру в парламенте и на гражданской службе. Наиболее известен его младший сын, Никола де Бавиль (1648–1724), который в бытность «интендантом», то есть управляющим от лица короля в Южной Франции в 1685–1718 годах, прославился своей суровостью по отношению к протестантам. Что касается старшего сына, Кретьена-Франсуа де Ламуаньона (1644–1709), то он в 1666 году стал членом парижского парламента, в 1674‐м – генеральным прокурором, а в 1690‐м занял должность «президента в шапочке» (président à mortier)[61]. Среди его потомков – Гийом де Ламуаньон де Бланмениль (1683–1772), канцлер Франции, а также Кретьен-Гийом де Ламуаньон де Мальзерб, друг и покровитель «философов», впоследствии защищавший Людовика XVI на суде и гильотинированный в 1794 году. Ламуаньоны, занимавшие высокие государственные посты и связанные многочисленными узами с другими высокопоставленными семьями, принадлежали к высшему слою дворянства мантии.

Подобной семье полагалось покровительствовать ученым людям. В числе друзей первого президента Гийома де Ламуаньона был знаменитый поэт Буало, посвятивший ему несколько своих трудов и регулярно организовывавший у него дома ученые и литературные встречи[62]. Сын Гийома, генеральный прокурор, последовал примеру отца. Он нанял Адриана Байе в качестве своего библиотекаря и воспитателя своего сына и позволил ему опубликовать ученые труды, которые составили ему славу покровителя учености и владельца большой библиотеки. Байе действительно был ученым. Хотя его происхождение было очень скромным[63], в юности он проявил столь выдающиеся умственные способности, что был отправлен в коллегиум и стал священником в епископстве Бовэ. Когда в 1680 году Франсуа-Кретьен начал искать человека, который мог бы заведовать его библиотекой и воспитывать его сына, Годфруа Эрман[64], близкий друг Гийома, рекомендовал ему Байе, прославившегося своей ученостью уже в юном возрасте.

В качестве библиотекаря Байе отвечал не только за составление каталога книг. Он должен был помогать генеральному прокурору в поиске нужной информации среди этого огромного массива текстов. Таким образом, Байе приходилось оценивать каждую книгу, и, конечно, именно это привело его к коллекционированию мнений образованных людей об этих книгах. Итогом стал труд под названием Суждения ученых, впервые опубликованный в 1685–1686 годах[65]. Два года спустя у того же издателя вышла книга о раннем обучении, посвященная воспитаннику Байе. Поскольку там описывались достижения этого конкретного мальчика, нет сомнения, что она печаталась с согласия его отца. Как сообщает биограф Байе, книга хорошо продавалась: многие родители и учителя хотели, чтобы их дети или ученики прочитали ее[66]. Во-первых, она давала много примеров хорошего поведения; во-вторых, факт покровительства со стороны Ламуаньонов, конечно, сам по себе способствовал ее успеху. Именно эту книгу я и проанализирую в настоящей статье[67].

Почему полезно начинать обучение в раннем возрасте

Воспитанником Байе был юный Кретьен де Ламуаньон, маркиз де Бавиль, к которому Байе часто обращается по ходу книги с глубоким уважением и нежностью. Цель книги – помочь мальчику противостоять тем людям, которые предостерегают его от раннего обучения, будто бы представляющего угрозу детскому здоровью и благополучию. Эти люди именуются «противниками обучения», но никогда не называются по имени, возможно из уважения. Мы можем предположить, что против раннего обучения выступали представительницы женской части семьи, более озабоченные физическим здоровьем ребенка, чем его будущей карьерой в парламенте, но это всего лишь предположение. В любом случае способ борьбы с ними, избранный Байе, состоял в том, чтобы собрать воедино как можно больше примеров ценных трудов, написанных очень молодыми людьми. Отсюда и название книги – О детях, ставших знаменитыми благодаря своей учебе и сочинениям, отсюда и ее содержание. Байе не только приводит множество примеров успешной учебы молодых людей (почти всегда мальчиков и молодых мужчин, лишь маленький фрагмент книги посвящен девочкам)[68], но и старательно подчеркивает те случаи, когда эти люди жили долго и счастливо.

Суждения ученых стали результатом работы Байе в качестве библиотекаря, а его книга о раннем обучении свидетельствует о его деятельности в качестве наставника. Рассказывая о сочинениях молодых людей Античности и Нового времени, Байе нередко напрямую обращается к своему ученику, напоминая о том, что он читал или говорил в прошлые годы. Мы узнаем, к примеру, что Кретьен де Ламуаньон плакал, читая отрывок из Наставлений Квинтилиана, где автор рассказывает о смерти своего сына[69]. В восемь лет Кретьен развлекался, применяя на практике правила, изложенные в книжке о латинском стихосложении[70]. Такая игра, однако, по словам Байе, была доступна лишь детям, хорошо знакомым с Вергилием и Горацием[71], а стало быть, восьмилетний мальчик прочел этих авторов хотя бы частично. Поэтому мы можем предположить, что латынь он начал изучать намного раньше. Конечно, он учил и греческий: на определенном этапе Байе напоминает, какое удовольствие доставило мальчику чтение рукописного сборника греческих стихотворений, составленного французским поэтом Баифом в XVI веке и показанного ему знаменитым филологом Дю Канжем[72]. Перечисление всех достижений мальчика, о которых говорит книга, займет слишком много времени, и я ограничусь тем, что приведу еще один пример. В перерывах между занятиями Байе писал книгу, а Кретьен де Ламуаньон читал сборник латинских надписей и в одной из них нашел еще одно имя для списка молодых писателей, составлявшегося его наставником: имя римского мальчика, выигравшего приз на поэтическом состязании в эпоху Римской империи. Байе вставил это имя, а также ученое рассуждение о дате состязания в конце первого издания своей книги[73] (вполне возможно, что книга печаталась постепенно, по мере того как Байе ее дописывал) и не преминул упомянуть в этом рассуждении достижение своего ученика. Возможно, с его стороны это не было лестью. Есть косвенное указание на то, что юный Ламуаньон и правда был известен своей ученостью (которое показывает, насколько близкими были отношения между Ламуаньонами и семейством Ле Телье, родственниками министра Лувуа): именно Кретьен де Ламуаньон открывал заседание, на котором публично экзаменовали 12-летнего сына Лувуа, ставшего библиотекарем короля в возрасте девяти лет[74].

Таким образом, образование Кретьена де Ламуаньона действительно следовало схеме, созданной такими педагогами-теоретиками раннего гуманизма, как Эразм или Хуан Луис Вивес, и воплощенной в многочисленных коллегиумах, открытых в XVI–XVII веках. В них питомцев стремились научить латыни и греческому так, чтобы они в полной мере могли понимать труды древних. Тем не менее в ряде аспектов образование юного Ламуаньона отличалось от того, что мог дать коллегиум. Во-первых, серьезное обучение началось гораздо раньше: как мы увидели, мальчик к восьми годам уже успел прочесть Вергилия и Горация. Кроме того, это образование включало в себя французский язык и историю – предметы, которые Байе считал не менее необходимыми, чем латынь. Мы знаем об этом, потому что Байе снабдил свою книгу собственными многочисленными замечаниями и размышлениями. На определенном этапе он предложил даже собственный план идеального воспитания. В его представлении оно должно начинаться рано, опираться на живость чувств детей и использовать их вкус к играм. Детей нужно учить географии, музыке и анатомии, а также ознакомить их с разными видами оружия, зданиями, памятниками, важными личностями, костюмами, животными и растениями. Религия отдельно не упоминается, поскольку для Байе как для священника было самоочевидным, что она должна быть частью образования. Хотя он и черпал свои примеры среди представителей самых разных верований – христиан и язычников, католиков и протестантов, – Байе никогда не забывал напомнить своему ученику, что католицизм – единственная истинная религия.

Когда мальчик подрос, он занялся изучением истории, мифологии, управления, генеалогии важнейших родов и самых распространенных языков, как мертвых, так и живых[75]: эта программа включала в себя множество предметов, совершенно незнакомых ученикам тогдашних коллегиумов. Дело в том, что их программа ограничивалась пятью-шестью годами изучения гуманитарных наук, а именно латинской и греческой грамматики и риторики, которые преподавали на основе лучших трудов древних авторов[76]. В коллегиумах, предлагавших полный курс обучения, кроме этого преподавали философию, то есть логику, этику, физику и метафизику, на что уходило два дополнительных года; однако на протяжении большей части XVII века учителя философии были вынуждены следовать Аристотелю[77]. Таким образом, живые языки, новая история и современная на тот момент наука не были частью программы обучения в коллегиумах, если не считать тех учеников, у которых были дополнительные частные наставники[78]. Неудивительно, что Байе относился с глубоким презрением к тому образованию, которое давали коллегиумы. С его точки зрения, оно было неэффективно и не учитывало индивидуальные склонности и таланты учеников, не каждому из которых, как считал Байе, могли подойти действовавшие в коллегиуме правила[79]. Более того, он называл учеников коллегиумов «галерными рабами», считая, что они тратят слишком много времени – семь или девять лет – на получение знаний, которые можно освоить гораздо быстрее[80]. Третьей причиной его негативного отношения к коллегиумам был запрет на использование там французского языка: «Таким образом, – писал он, – молодому французу не стоило надеяться, что ему будет позволено свободно изучать французский язык и учиться правильно говорить на нем»[81]. В то же время Байе считал, что большинству домашних учителей доверять нельзя: он очень живо описывал, как недостойные люди обманчивыми речами соблазняют наивных родителей, чтобы те доверили им своих чад[82]. Поэтому он решительно выступал за домашнее образование под родительским контролем или, еще лучше, под руководством самого отца. В книге постоянно восхваляются отцы, самостоятельно обучающие своих детей.

Конечно, ему пришлось признать, что некоторые отцы бывают заняты другими, более важными делами: к примеру, глава парижского парламента Гийом де Ламуаньон или его сын, генеральный прокурор. Будущий прокурор был отправлен в иезуитский коллегиум в Клермоне, как минимум для изучения философии (мы знаем, что он в итоге защитил в этом коллегиуме диссертацию по математике[83]), поскольку это было необходимо для получения университетского диплома. Однако ни Гийом, ни Кретьен-Франсуа не воспитывали своих сыновей сами по весьма уважительной причине, подчеркивает Байе: они посвятили все свое время служению обществу. Но хотя Гийом де Ламуаньон не смог самостоятельно дать образование своему сыну, он намеревался стать наставником своего внука, чему помешала лишь его преждевременная смерть[84]. Похоже, призыв Байе к домашнему образованию вполне отвечал образовательному идеалу семьи Ламуаньон.

Можем ли мы считать, что подобные идеи были свойственны всем дворянам мантии или по крайней мере самым высокопоставленным семьям, относившимся к их числу? Почти все примеры раннего обучения, которые приводит Байе, относятся к дворянам мантии. Единственное исключение – незаконнорожденный сын короля Людовика XIV герцог Мэнский, сочинения которого, написанные в семилетнем возрасте, были опубликованы за несколько лет до того, как Байе написал свой труд[85]. Конечно, Байе упоминает герцога Мэнского и говорит о нем с большим уважением, как того и требовал придворный этикет. Однако это единственный дворянин шпаги в перечне тех, кого Байе приводит в пример своему воспитаннику. Более того, в нашем распоряжении есть и другие примеры того, как в эпоху Людовика XIV мальчики, которых готовили к карьере юриста, получали аналогичное образование. Один из них – Анри-Франсуа д’Агессо (1668–1751), впоследствии канцлер Франции. Он тоже был отпрыском высокопоставленного семейства: его отец, рекетмейстер Анри д’Агессо (1638–1716), получил от Кольбера и Людовика XIV должность интенданта, а впоследствии стал членом Государственного совета. Хотя до нас не дошло сведений о его образовании, Анри-Франсуа сообщает о нем несколько фактов из биографии своего отца, который сам (при помощи наставников) обучал своих детей и даже брал их с собой в дальние деловые поездки и учил их во время путешествия в карете[86]. Обучение заключалось прежде всего в том, чтобы дать мальчику твердое знание латинского и греческого языков, но включало и ряд более современных предметов, например историю. Когда впоследствии Анри-Франсуа составлял программу обучения для собственного сына, закончившего в итоге курс гуманитарных наук и философии, он высказывал аналогичные идеи[87]. Предметы, которые молодой человек должен был изучить сам, включали в себя не только религию и право, но и историю, а также belles-lettres, то есть греческую, латинскую и французскую литературу. Мы видим, что идеал образования у д’Агессо и Ламуаньонов оказывается очень похожим. В обоих случаях можно наблюдать сильную склонность к гуманитарным дисциплинам, стремление быть в курсе современных научных знаний, почтение к отцу (на что указывает обычай писать его биографию[88]), а также готовность отца лично заниматься обучением сына.

Конечно, не все дворяне мантии реализовывали подобный идеал на деле: кому-то не хватало времени, кому-то – способностей. В то же время среди дворян мантии, передававших своим сыновьям в наследство свое положение на королевской службе, было обычным делом завещать сыновьям и свою библиотеку[89], в данном случае выступающую символом образования, которое наследник уже получил или должен был получить. Отсюда можно сделать вывод, что многие, хотя, разумеется, и не все дворяне мантии разделяли приверженность эрудиции, лежавшей в основе образовательной программы Байе и образовательных практик в семьях Ламуаньон и д’Агессо.

Противоречие двух идеалов образования?

Насколько сильно этот идеал образования отличался от того, которому было привержено дворянство шпаги? Мы увидим, что между ними есть как яркие различия, так и существенные сходства.

С одной стороны, эти идеалы были прямо противоположны в отношении физического воспитания. Дворяне шпаги ценили физические навыки и считали необходимым, чтобы их сыновья научились верховой езде, фехтованию и другим подобным «искусствам». Описывая идеального придворного, Никола Фаре в 1630 году заявил, что природное призвание дворянина – быть военным, и добавил, что «неумение ездить верхом или обращаться с оружием не просто очень невыгодно дворянину, это постыдное невежество, поскольку речь идет о самой основе его профессии»[90]. Многих мальчиков, конечно, куда больше привлекала физическая активность, нежели изучение латыни. Примером может служить Луи-Анри Ломени де Бриен (1635–1698): его отправили в коллегиум, но сам он гораздо больше любил упражнения с мушкетом по выходным в компании шестилетнего короля и его пажей, чем ученические будни в коллегиуме[91]. Однако программа физического воспитания, описанная Фаре, выходила далеко за рамки военной подготовки в узком смысле: он рекомендовал заниматься еще и охотой, танцами, игрой в мяч, борьбой, прыжками, плаванием, стрельбой и т. д.[92] Физические упражнения были, безусловно, необходимы, поскольку проявление телесной силы и грации высоко ценилось в обществе, по-прежнему опиравшемся на личные связи. Поскольку при дворе часто ставился балет, особенно важны были танцы[93]. Поэтому и пансионеры иезуитского коллегиума Людовика Великого в Париже также учились и танцам, и музыке, и рисованию, и даже ставили балеты для публики[94].

Соответственно, многие мальчики из числа дворян шпаги покидали коллегиум после нескольких лет учебы и отправлялись в «академии», где они могли упражняться в верховой езде, фехтовании и танцах, а также учиться вести себя среди равных и при дворе[95]. Байе нигде не говорит о необходимости приобретения подобных физических или социальных навыков, но это не означает, что мальчиков из семьи Ламуаньон им не учили: просто Байе, будучи священником, не мог сам быть наставником в подобных вопросах. Тем не менее это показывает, насколько мало Байе ценил достижения подобного рода. Более того, один из его примеров, известный ученый Пейреск, с сильной неохотой отправился в академию, куда его послал дядя-опекун, поскольку главным его интересом было приобретение знаний[96]. Столь заметная разница двух моделей образования, по-видимому, указывает на то, что от двух групп дворянства ожидалось различное поведение. Вероятно, предполагалось, что магистраты, в отличие от дворян шпаги, будут держать себя степенно и сдержанно.

Другое различие двух моделей было связано с отношением к гуманитарным предметам. Хотя учить латынь и гуманитарные науки должны были и дворяне шпаги, и дворяне мантии, первые довольствовались поверхностными знаниями, а от вторых ожидалось, что они будут настолько учеными, насколько это возможно. Как я указывала выше, французские дворяне шпаги долгое время не ценили знание литературы, считая, что она бесполезна для военных. Однако и положение дворян шпаги, и их взгляды заметно менялись по мере того, как росла власть абсолютного монарха и все большее значение приобретала придворная жизнь. В эпоху Людовика XIV от дворянина уже ожидали некоторого знакомства с гуманитарными науками, хотя и не особенно обширного. Как пишет Фаре, «достаточно того, чтобы у него было некоторое представление о наиболее приятных (agréables) темах, которые иногда занимают хорошее общество»[97]. Дело в том, что дворянин использовал свои знания отнюдь не так, как судья или адвокат. От придворного ждали, что он покажет хороший вкус в разговорах о живописи, пьесах или геральдике, для чего он и должен был в какой-то степени владеть латинским языком и иметь некоторое представление о мифологии и истории Древнего Рима. Посол или военный использовали латынь как обычное для того времени средство международного общения. Поэтому не стоит удивляться, что Клод Флери, бывший наставник принцев и автор популярного педагогического трактата, опубликованного в 1686 году[98], постоянно подчеркивает, что латынь нужна дворянам шпаги лишь во время путешествий, то есть для общения с иностранцами, поскольку труды древних авторов можно прочитать и в хороших переводах[99].

Все это полностью соответствует наблюдению Марка Мотли, заметившего, что «придворная аристократия, безусловно, так и не стала относиться к классической древности с тем глубоким почтением, которое было столь распространено среди магистратов и учителей»[100]. Напротив, как не раз повторял Байе, Кретьену де Ламуаньону, как будущему магистрату, предстояло однажды взяться за изучение «тернистой науки» юриспруденции[101]. Стало быть, ему было необходимо как следует изучить латинский язык, чтобы не потеряться в закоулках римского права и юриспруденции, следуя в этом примеру знаменитых гуманистов-правоведов XVI столетия[102]. Даже Флери признавал пользу латинского языка для судей и адвокатов, которая объяснялась важностью римского права[103].

Хотя между образовательными идеалами дворян мантии и дворян шпаги действительно были различия, их не следует преувеличивать. В некоторых отношениях эти идеалы были похожи. Прежде всего, и одни, и другие хотели выйти за рамки программы коллегиумов. Правда, Байе ни разу не упоминает математику, которую приходилось учить будущим военным: именно в эту эпоху артиллерия и фортификация стали важной частью военного искусства. Все остальные предметы, которые Байе перечисляет в своем описании идеального образования, рекомендовали также и дворянам шпаги, в особенности изучение современных языков. Так, Флери отмечает, что молодые дворяне должны выучить немецкий, итальянский и испанский языки[104]. Особенную важность для дворян шпаги приобрело умение говорить и писать на хорошем французском: королевство гордилось расцветом национальной литературы, которая, как считалось, ничем не уступает античной. Возможно, они считали, что должны поддержать стремление своих соотечественников к литературному совершенству. Что более вероятно, они знали, что для жизни при дворе им потребуются не только хорошие манеры, но и умение вежливо изъясняться. Формального обучения французскому языку в это время не существовало. Тем не менее аристократы заботились о том, чтобы их чада были окружены людьми, которые говорили на хорошем французском и могли научить их правильному произношению[105]. Когда дети подрастали, их наставники, обучая их латыни, делали упор на перевод, что позволяло им усовершенствовать и французский язык учеников – как орфографию, так и пунктуацию[106]. Более того, другие предметы – историю, географию, геральдику, математику – им преподавали именно на французском языке. Когда Флери рассуждал о преподавании риторики, он тоже считал, что учеников нужно учить говорить и писать по-французски[107]. Однако программа коллегиумов была построена только на обучении латыни[108]. Многие дворяне шпаги разделяли взгляды Байе на недостатки образования в коллегиумах, полагая, что «обучение на латинском языке приводит к грубости и педантизму в манерах»[109]. Аристократы стремились избежать этих недостатков, воспитывая детей дома или посылая их в особые коллегиумы, принимавшие учеников, которые вдобавок к базовой программе обучались бы еще и у частных учителей. Франсуа-Кретьен де Ламуаньон и Анри д’Агессо выбрали первый вариант, но многие дворяне мантии, в том числе первый президент де Ламуаньон и Анри-Франсуа д’Агессо, выбрали второй.

Главное же сходство двух моделей образования заключается в использовании примера предков ученика как модели для подражания. Дворяне шпаги гордились деяниями своих предков и убеждали своих детей следовать им. Байе тоже пользовался своим собранием имен и жизнеописаний молодых писателей, чтобы вдохновить Кретьена де Ламуаньона на подражание его предкам, хотя их деяния лежали в сфере учености, а не на поле брани. Правда, рассуждая о Пьере де Ламуаньоне, жившем в XVI веке, Байе принимает позу беспристрастности и пишет о нем исключительно как о писателе, а не как о члене семьи Кретьена[110]. Однако от этой беспристрастности не остается и следа, когда речь заходит о двух других героях его книги – Жероме Биньоне и Гийоме де Ламуаньоне. Они оба были знамениты своей ученостью, и оба достигли вершин карьеры: Биньон стал генеральным прокурором (в 1623–1656 годах), а Гийом де Ламуаньон – главой парижского парламента. Байе призывал своего ученика подражать в первую очередь именно этим образцам.

Биньон представлял собой проблему потому, конечно, что не принадлежал к семейству Ламуаньон. Однако он был другом Гийома де Ламуаньона и в некотором роде «вошел в семью». Во всяком случае, именно так об этом писал Байе[111], хотя у нас создается впечатление, что произошло обратное: Ламуаньоны присвоили Биньона в качестве почетного предка своей семьи. Гийом де Ламуаньон учил сына равняться на Биньона, и его сын учил своего сына тому же. Байе сказал своему ученику, что однажды он унаследует портрет Биньона, который Гийом почитал одной из главных имевшихся у него ценностей: следовательно, мальчик должен был брать пример с Биньона в том, что касалось образованности и добродетелей[112]. Интересно отметить, что Ламуаньоны были не единственным семейством, которое использовало имя Биньона для улучшения своего имиджа. Ученый Жиль Менаж в книге по семейной генеалогии, которую он написал для своего племянника, хвастался, что его отец, адвокат в провинции Анжу, был любимцем Ролана, отца Жерома Биньона[113]. По всей видимости, связь с Биньонами придавала дополнительный блеск семье Менаж, занимавшей куда более скромное положение среди дворян мантии, чем Ламуаньоны, и стремившейся поэтому отнести такую связь в более далекое прошлое. Изучение подобных связей с высокопоставленными предшественниками в других письменных трудах этого времени может немало рассказать как об отношениях между семьями дворян мантии, так и об их образовательных стратегиях.

Самым главным образцом для подражания, предложенным Байе, был, конечно, сам Гийом де Ламуаньон. На самом деле Гийом не был вундеркиндом, во-первых, потому, что его мать считала, что единственное, чему важно научить ребенка, – религия, а во-вторых, потому, что его наставник был некомпетентен[114]. Тем не менее Байе включил его в свою книгу вместе с другими людьми, которые начали учиться поздно и очень сожалели об этом. Список этих людей заканчивает книгу. Он начинается с Сократа и Платона и, в хронологическом порядке, заканчивается Гийомом де Ламуаньоном. Хотя и помещенный в конец списка, Гийом тем не менее занимает в книге много места. Байе посвящает ему больше текста, чем кому-либо другому, и описывает его в стиле близком к агиографии. Прежде всего, при помощи образа Гийома де Ламуаньона Байе пытается увлечь ученика, подчеркивая любовь к нему деда и его надежды на прекрасное будущее внука[115]. И дело не только в том, что Гийом де Ламуаньон хотел быть наставником своего внука[116], а мальчик должен был однажды унаследовать портрет Биньона, который его дед так ценил[117], но и в том, что он должен был стать и наследником библиотеки (которая, как и картина, на момент написания книги принадлежала его отцу)[118]. Подобно ему, Франсуа-Анри д’Агессо, безусловно, тоже намеревался сделать своего отца образцом для собственных детей – и поэтому напрямую обращался к ним в его биографии.

В целом обе семьи приняли идеал династической преемственности от отца к сыну, типичный для дворян шпаги и для королевских семей, хотя он и противоречил традиционной преемственности, освященной обычаем, в которой женщины играли более важную роль[119]. Возможно, именно это объясняет происхождение семейного спора о том, насколько рано Кретьен де Ламуаньон должен был начать учиться. Можно предположить, что его мать заботилась о здоровье ребенка больше, чем о его будущей карьере. В любом случае, хотя Ламуаньоны и д’Агессо считали нужным изучать гуманитарные науки, эта модель династической преемственности некоторым образом трансформировала традиционную гуманистическую программу обучения. Домашнее образование или обучение в пансионе оказывались более предпочтительными, чем коллегиум, так что модель образования приближалась к той, что была принята у дворян шпаги.

Итак, можно ли сказать, что образовательные модели дворян мантии и дворян шпаги противоречили друг другу в раннее Новое время? Они, несомненно, различались в XVI веке, когда обедневшие дворяне шпаги пытались вернуть себе богатство и власть в сражениях, а юристы погружались в свои штудии. Однако уже в следующем столетии две образовательные модели стали все больше напоминать друг друга: дворяне мантии, теперь наследовавшие свой статус, постепенно перенимали династическую модель, свойственную дворянам шпаги. Ориентация на примеры отцов и предков была очевидным образом позаимствована дворянами мантии именно у дворян шпаги и напоминает о неоднозначности дворянской идеологии. Считая себя более одаренными, чем обыкновенные люди, дворяне признавали и необходимость для наследников быть достойными своих титулов. В этом же ключе рассуждал и Гийом де Ламуаньон, намеревавшийся передать свои ресурсы, связанные с карьерой (библиотеку и портрет Биньона), старшему из своих наследников, но только при условии, что он будет образованным человеком. Если бы он им не стал, библиотека и портрет перешли бы следующему образованному человеку в семье[120]. Как для дворян шпаги, так и для дворян мантии обучение детей означало моделирование их личности с целью подготовить их для предназначавшейся для них карьеры. Впрочем, это верно лишь до определенной степени. Личные склонности и пристрастия должны были приниматься во внимание, что косвенно подтвердил и сам Байе, радовавшийся любознательности своего ученика[121].

Вместе с тем книга Байе – памятник той эпохи, когда власть дворян мантии достигла своего апогея. В карьере Гийома де Ламуаньона воплотилось их могущество, впоследствии по ряду причин ослабевшее. Или, если выразиться точнее, после того как Людовик XIV ограничил стоимость должностей, возник разрыв между двумя группами дворян мантии: теми, кого можно назвать «аристократией мантии» (генеральный прокурор и президенты палат парламента), и прочими членами парламента («советниками»)[122]. Ламуаньоны, безусловно, принадлежали к первой категории. Сохранили ли они верность латинской и греческой литературе в следующем веке? Воспитывали ли дворяне мантии, стоявшие ниже в иерархии, своих детей так же, как и Ламуаньоны? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимы дальнейшие исследования.

Людмила Посохова

Нобилитация казацкой старшины Гетманщины и Слободской Украины и эволюция стратегий воспитания в ее среде в XVIII веке

В середине XVII века в результате событий Хмельниччины возникли такие историко-административные регионы, как Гетманщина и Слободская Украина[123], ставшие частью Московского государства. В силу этого сложилась иная политическая и социальная реальность, а казачество со временем переформатировалось и изменило свои функции. Новая социальная элита на указанной территории формировалась из казацкой старшины и частично из старой шляхты. Уже в конце XVII – начале XVIII века обозначилось ее обособление[124]. В XVIII веке казацкая старшина проходила нобилитацию в Российской империи, в результате чего ее права стали тождественны правам российского дворянства. Процесс нобилитации повлиял на формирование представлений о воспитании детей, определил некоторые изменения или корректировку представлений о воспитании, уже существовавших в казацкой среде. Целью данного исследования является реконструкция стратегий и программ воспитания детей полковой и сотенной старшины Гетманщины и Слободской Украины в XVIII веке. В первой части статьи мы определим особенности казацкой старшины Гетманщины и Слободской Украины как социального слоя. Затем выделим «реперные» точки стратегий воспитания казацкой старшины (домашнее обучение; коллегиумы и университеты, специальные заведения для дворян). Наконец, в третьей части статьи кризис «латинского образования» будет соотнесен с поиском новых ориентиров, связанных с приобретением дворянского статуса.

«Новая шляхта»: полковая и сотенная старшина Гетманщины и Слободской Украины

Вопрос о воспитательных идеалах, стратегиях и программах воспитания довольно многочисленной украинской казацкой старшины на сегодня остается открытым. Исследователи, которые обращались к теме воспитания детей в семьях казацкой верхушки, делали это на примерах семей генеральной старшины (Ханенко, Марковича), то есть высшей прослойки общества. Поскольку таких семей было немного, есть основания полагать, что историки анализировали их особенный, порой уникальный опыт. Соответственно, его вряд ли уместно «механически» экстраполировать на представителей сотенной или полковой старшины (которая со временем станет уездным и губернским средним и мелкопоместным дворянством).

[60] См. о семье Ламуаньон недавнее, хотя, к сожалению, выполненное не на самом высоком уровне исследование: Lemoine Y. La grande robe, le mariage et l’argent. Histoire d’une grande famille parlementaire, 1560–1660. Paris, 2000. См. также: Vie de M. le Premier Président de Lamoignon, écrite d’après les mémoires du temps et les papiers de la famille pour être mise à la tête d’une édition nouvelle des Arrêtés de Lamoignon. Paris, Nyon, 1781. Эта книга отсутствует в каталоге Французской национальной библиотеки, но ее содержание отражено в работе: Gaillard G.-H. Vie ou éloge historique de M. de Malesherbes, suivie de la vie du premier président de Lamoignon. Paris, 1805.

[61] «Mortier» – черная шапочка с золотыми лентами, указывающая на высокий ранг магистрата, председательствовавшего на сессиях важнейших палат французских парламентов в раннее Новое время.

[62] Adam A. Histoire de la littérature française au XVIIe siècle. Paris, 1956.

[63] Baillet А. Abrégé de la vie de M. Baillet. S.p.

[64] Baillet A. La Vie de Godefroy Hermant, docteur de la maison et société de Sorbonne, chanoine de l’Église de Beauvais. Amsterdam, 1717.

[65] Baillet A. Jugemens des savans sur les principaux ouvrages des auteurs / Éd. par M. de La Monnoye: 4 tomes; 9 vols. in-12. Paris, 1685–1686.

[66] Baillet А. Abrégé de la vie de M. Baillet. S.p.

[67] Baillet A. Des enfans devenus celebres par leurs etudes ou par leurs ecrits. Paris, 1688. Воспроизведено в: Idem. Jugemens des savans sur les principaux ouvrages des auteurs. Paris, 1722. T. VI (доступен: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k113888h. Последнее обращение: 30.03.2016). Все библиографические ссылки в настоящей статье относятся к этому изданию, поскольку оно доступно в интернете; оно подверглось редактированию со стороны другого ученого, Ла Моннуа, который, не меняя содержания, добавил замечания, иногда корректировавшие Байе в некоторых вопросах. Впервые книга была напечатана в Париже у Дезалье (Paris, 1688). В 1725 году Jugemens des savans были переизданы в Амстердаме. Я сравнила три издания, убедившись, что в содержании текстов нет различий.

[68] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 182–185.

[69] Ibid. Р. 24.

[70] Это была книга Карамуэля: [Caramuel J.] Joannis Caramuelis primus calamus ob oculos ponens metametricam quae variis currentium, recurrentium, adscendentium, descendentium necnon circumvolantium versuum ductibus… multiformes labyrinthos exornat. Rome, 1663 (Т. I); [Caramuel J.] Joannis Caramuelis primus calamus, tomus II, ob oculos exhibens rhytmicam, quae hispanicos, italicos, gallicos, germanicos, etc. versus metitur… Editio secunda. Campaniae, 1668 (изд. 2-е; Т. II).

[71] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 170.

[72] Ibid. Р. 85.

[73] Во втором издании Ла Моннуа переместил его на место, соответствующее хронологии (Ibid. P. 15–16).

[74] Baillet A. Des enfans devenus celebres. P. 180. Юный библиотекарь сдавал экзамен на знание Гомера. На экзамене присутствовали очень заметные люди, такие как сам министр Лувуа или епископ Боссюэ, наставник сына короля: Histoire de l’Académie royale des Inscriptions et Belles-Lettres. Т. V. Paris, 1729. P. 369. О назначении сына Лувуа см.: Delatour J., Sarmant T. La charge de bibliothécaire du roi aux XVIIe et XVIIIe siècles // Bibliothèque de l’École des Chartes. 1994. Vol. 152. № 2. P. 465–502.

[75] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 194–195.

[76] Garin E. L’Educazione in Europa, 1400–1600, problemi e programmi. Bari, 1957 (1-е изд.). Dainville F. de. Les Jésuites et l’éducation de la société française. La Naissance de l’humanisme moderne. Paris, 1940; Idem. L’éducation des Jésuites, XVIe—XVIIIe siècles. Paris, 1978; Grafton A., Jardine L. From humanism to the humanities. Cambridge (MA), 1986; Brockliss L. W. B. French Higher Education.

[77] Преподавание идей Декарта было запрещено Людовиком XIV.

[78] Bruter А. Collège jésuite // Compère M.-M. (Dir.). Les collèges français 16e–18e siècles. Répertoire 3 – Paris. Paris, 2002. P. 359–396, особенно p. 389–391.

[79] Baillet A. Des enfans devenus celebres. P. 110.

[80] Ibid. P. 170.

[81] Baillet A. Des enfans devenus celebres. P. 77.

[82] Ibid. P. 98–100.

[83] Dupont-Ferrier G. Du collège de Clermont au lycée Louis-Le-Grand. T. III. Paris, 1925. Appendice I: Thèses et exercices publics au collège de Clermont et Louis-Le-Grand (1589–1754). P. 278, № 24. Lamoignon Ch.-F. de. Agones mathematici ad arcem copernicani systematis expugnatam in Collegio claromontano. Paris, 1663.

[84] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 230–233.

[85] Bourbon Louis-Auguste de, duc du Maine. Œuvres diverses d’un auteur de sept ans. S. l., s. n., s. d.

[86] Aguesseau H.-F. d’. Discours sur la vie et la mort de mon père // Aguesseau H.-F. d’. Œuvres d’Aguesseau, précédées d’une étude biographique par M. E. Falconnet. T. I. Paris, 1865. P. 449.

[87] Aguesseau H.-F. d’. Instructions sur les études propres à former un magistrat // Ibid. T. II. Paris, 1865. P. 51–208.

[88] По поводу этого обычая в семье Ламуаньон см.: Vie de M. le Premier Président de Lamoignon écrite d’après les mémoires du temps et les papiers de la famille. Paris, 1781. P. viii.

[89] Примеры такой практики можно найти в сборнике работ: Descimon R., Haddad É. (Eds.). Épreuves de noblesse. P. 101, 111, 137.

[90] «De n’être pas bien à cheval & de ne sçavoir pas faire des armes, ce luy est non seulement un notable desadvantage, mais encore une ignorance honteuse, puisque c’est ignorer les principes essentiels de son mestier». См.: Faret N. L’Honnête homme. P. 26.

[91] Loménie B. L.-H. de. Mémoires de Louis-Henri de Loménie, comte de Brienne, dit le Jeune Brienne, publiés d’après le manuscrit autographe pour la Société de l’histoire de France, par Paul Bonnefon. Paris, 1916–1919: Т. I–III. Здесь: T. I. Paris, 1916. P. 65.

[92] Faret N. L’Honnête homme. Р. 27.

[93] См.: Apostolidès J.-M. Le roi-machine. Spectacle et politique au temps de Louis XIV. Paris, 1981.

[94] Bruter А. Collège jésuite. P. 391.

[95] Motley M. Becoming a French aristocrat. Doucet C. Les académies équestres et l’éducation de la noblesse (XVIe—XVIIIe siècle) // Revue historique. 2003. Vol. 305. № 4 (628). P. 817–836.

[96] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 111.

[97] «[…] c’est assez qu’il ait une médiocre teinture des plus agréables questions qui s’agitent quelquefois dans les bonnes compagnies». См.: Faret N. L’Honnête homme. P. 49.

[98] Флери был воспитателем принцев де Конти, а затем одного из побочных сыновей Людовика XIV. Впоследствии он будет участвовать в воспитании внуков Людовика XIV под началом Фенелона. Ему принадлежит сочинение Fleury С. Traité du choix et de la méthode des études. Paris, 1686.

[99] Ibid. P. 209, 239.

[100] Motley M. Becoming a French aristocrat. P. 79.

[101] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 26, 81.

[102] См.: Kelley D. R. Foundations of modern historical scholarship. Language, law and history in the French Renaissance. NY; London, 1970.

[103] Fleury С. Traité du choix. P. 210.

[104] Ibid. P. 282.

[105] Motley M. Becoming a French aristocrat. P. 71–77.

[106] Ibid. P. 93.

[107] Motley M. Becoming a French aristocrat. P. 241.

[108] Во Франции XVII века греческий язык преподавался все реже.

[109] Motley M. Becoming a French aristocrat. P. 69.

[110] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 78–79.

[111] Ibid. P. 141.

[112] Ibid. P. 142.

[113] Fumaroli M. L’Âge de l’éloquence. Rhétorique et «res literaria» de la Renaissance au seuil de l’époque classique. Genève, 1980. P. 588.

[114] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 224–225.

[115] Ibid. P. 232.

[116] См. выше, сн. 10.

[117] См. выше, сн. 62.

[118] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 141–142.

[119] Descimon R., Geofrroy-Poisson S. La construction juridique d’un système patrimonial de l’office. Une affaire de patrilignage et de genre // Descimon R., Haddad É. (Eds.). Épreuves de noblesse. P. 47–59.

[120] Baillet A. Des enfans devenus celebres. Р. 141.

[121] Ibid. P. 233–234.

[122] Bennini M., Descimon R. Économie politique de l’office vénal anoblissant // Descimon R., Haddad É. (Eds.). Épreuves de noblesse. P. 31–45.

[123] Гетманщина – административно-территориальная единица в составе Российского государства, включавшая центральную часть современной Украины, на которую распространялась власть гетмана и которая имела ряд отличий в системе управления. Слободская Украина – историко-географическая область в восточной части современной Украины, также имевшая в XVIII веке отличия в системе управления.

[124] Процесс формирования «новой» украинской шляхты и ее интеграции в состав российского дворянства рассмотрен в ряде исследований: Kohut Z. Russian Сentralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorption of the Hetmanate, 1760s–1830s. Cambridge, MA, 1988. (укр. пер.: Когут З. Російський централізм і українська автономія: Ліквідація Гетьманщини, 1760–1830. Київ, 1996); Когут З. Коріння ідентичності. Студії з ранньомодерної і модерної історії України. Київ, 2004. С. 46–79; Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке. Киев, 2012. С. 177–203.