– Не слишком удачно, – трепетным голосом проговорила она.
– Отлично, – галантно возразил он. – А знаешь, в наши дни не обязательно попадать в самолеты.
– В самом деле?
– Да. Достаточно, чтобы снаряд взорвался рядом. Но какой же это унылый барбос…
Джейни перевела взгляд от его лица к статуэтке и хихикнула:
– Да уж, памятка на всю жизнь. Гип, ты весь перепачкался этими блестками. Знаешь что – может, лучше подарим ее кому-нибудь?
Они довольно долго бродили по парку, пока не отыскали лицо, истинно нуждающееся в подобной ценности, – одинокого мальца лет семи, меланхолично выжимавшего последние остатки масла и соли из кукурузной кочерыжки.
– А это тебе, – пропела Джейни. Ребенок, не обращая внимания на подарок, поднял к ней пугающе взрослые глаза.
Гип усмехнулся:
– Эх, сорвалось! – Он присел на корточки перед мальчишкой. – Давай-ка поторгуемся. Ты не возьмешься за доллар отнести эту штуку куда-нибудь с глаз моих?
Ответа не последовало. Мальчик обсасывал кукурузный огрызок и не отводил глаз от Джейни.
– Крепкий делец, – ухмыльнулся Гип.
Вдруг Джейни вздрогнула.
– Слушай, давай-ка оставим его в покое, – сказала она, неожиданно посерьезнев.
– Этому типу со мной так просто не справиться, – добродушно возразил Гип. Он поставил статуэтку возле стоптанных ботинок мальчугана и затолкал долларовую бумажку в складку его одежды, наиболее похожую на карман. – Очень приятно было встретиться с вами, сэр, – проговорил Гип, пускаясь за Джейни.
– Ну и фрукт, – проговорил он, нагоняя спутницу. Гип оглянулся. Ребенок все еще глядел вслед Джейни, хотя они удалились уже на полквартала. – Похоже, он на всю жизнь запомнил тебя… Джейни!
Широко раскрыв глаза, девушка замерла:
– Ах, чертенок! – выдохнула она. – В таком-то возрасте! – И резко обернулась назад.
Глаза явно подвели Гипа: огрызок, как ему показалось, сам собой вырвался из грязных ладоней и, стукнув огольца по носу, шмякнулся о землю. Дитя отступило шага на четыре с весьма нелюбезным определением на устах и, закончив речь непечатным пожеланием, исчезло в аллее.
– Фью! – с уважением присвистнул Гип. – А зачем тебе такие длинные уши, бабулечка? – спросил он скорее для того, чтобы замять неловкость. – Я, кстати, ничего и не слышал, кроме последнего коленца, которое он пустил.
– Не слышал? – переспросила она. Впервые в голосе ее почувствовалась явная досада. И все же он ощутил, что не является ее причиной. Он взял Джейни за руку. – Пойдем-ка съедим что-нибудь, и все забудется.
Она улыбнулась, и все исправилось.
Потом была сочная пицца и холодное пиво в чересчур ярко-зеленом, местами облупившемся павильоне. Усталая и счастливая прогулка между темных уже павильонов к запоздалому автобусу, пыхтя, дожидавшемуся их на остановке. Чувство причастности, вызванное точным прилеганием спинного хребта к просчитанному кем-то профилю автобусного сиденья. Чередующаяся с улыбками общая на двоих дремота на скорости в шестьдесят миль в час, сквозь мерцающую огоньками ночь и наконец знакомая остановка на знакомой улице, пустой и безлюдной, но моей улице в моем городе.
Они разбудили дремлющего водителя такси и назвали адрес.
– Интересно, я полностью вернулся к жизни или мне предстоит что-то еще? – пробормотал Гип в своем углу сиденья и только потом понял, что она слышит его слова. – Получается так, словно весь тот мир, в котором я жил, занимал когда-то небольшое место в моей голове, где-то в таких глубинах, что мне его было даже не видно. А потом ты сделала из него комнату, затем город, а сегодня что-то огромное, ну как… – И, не найдя нужного слова, он умолк.
Свет фар встречной машины на мгновение высветил ее улыбку. Он продолжил:
– Вот я и думаю, каким на самом деле может стать этот мир.
– Много большим, – ответила она.
Дремотно откинувшись на спинку сиденья, он пробормотал:
– Я отлично себя чувствую, – и со странной интонацией добавил: – Нет, Джейни, я… – голос его осекся. – Мне плохо.