Тополиный пух: Послевоенная повесть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Они сидели напротив и молча смотрели друг на друга. Говорить никто не хотел. Казалось, что уйдет с первым же произнесенным словом настроение, которое вошло в них обоих как желанный праздник.

Вера Николаевна прервала их молчание. Она появилась в дверях, держа в руках большое блюдо.

— Вы уж простите, — сказала она, ставя блюдо на стол. — Но быть женой художника — это значит ничего не успевать. В том числе и готовить, и ходить в магазин, на рынок…

На столе появились закуски, встали бутылки.

— Ну? — торжественно произнес Павел Андреевич, беря со стола шампанское. — Сначала в честь Первого мая — салют! — Он снял с пробки фольгу и поднял бутылку над головой. Раздался выстрел.

— Сереже мы тоже немного нальем? — задержал бутылку Павел Андреевич перед его фужером. — Или нет? — Он взглянул на мать.

— Конечно, немного, — согласилась мать.

Все чокнулись и отпили всего лишь по нескольку глотков. Однако Сережка осушил свой бокал до дна. Взрослые сделали вид, что не заметили этого, но Сережке лучше не стало.

«Зачем мне нужно было пить до конца? — начал он казнить себя. — Мог бы, как все, только отпить. А то — раз! И все выпил!»

Второй бокал он пить не стал — пригубил только, на что мать ему еле заметно подмигнула. Сережка понял ее и решил дальше вообще к бокалу не прикасаться.

Разговор за столом продолжался. Павел Андреевич шутил, много смеялся, заражая всех своим настроением. Таким Сережка его еще никогда не видел и, поглядывая на мать, радовался тому, что ей тоже было весело.

Между прочим, разговор коснулся и картины.

— А как она будет называться? — спросила Надежда Петровна и испугалась своей смелости.

— Как?.. Откровенно говоря, я и сам еще не знаю, — ответил Павел Андреевич. — Да и картины, собственно, еще никакой нет. Есть только эскизы. Сейчас покажу!

Все пошли в другую комнату. Шелестя бумагами, художник пояснял:

— Это первые наброски… Это уже потом. Это тоже…

Глаза Надежды Петровны засветились, морщинки разгладились, и она уже не скрывала своей гордости за сына.

«Не такой уж он пропащий человек, мой сын», — снова подумала она и обняла Сережку за плечи.

Он не сопротивлялся, а даже легко прижался к ней, и она почувствовала тепло его тела.

Потом все опять сидели за столом и разговаривали. За окном темнело. Солнце только что село за горизонт, закрытый здесь, в центре Москвы, плотной стеной каменных домов, но как всепобеждающая хозяйка природы напоминало о себе в высоком отсвете облаков. Легкий ветерок играл с тюлевой занавеской, прячась в ее многочисленных складках, шевелил на подоконнике цветы.

Неожиданно небо рассветилось. Раздался сильный выстрел.

— Салют! Салют! — воскликнули все почти одновременно и двинулись со своих мест.

В Москве начался первомайский салют. Он хорошо был виден здесь, с пятого этажа, гораздо лучше, чем из их комнаты, с балкона и даже с пожарки. Может быть, потому, что совсем недалеко был Кремль, а из Кремля, как знал Сережка, всегда стреляли самыми красивыми ракетами. Так, во всяком случае, говорили у них во дворе.

После салюта они пили чай, и наконец Надежда Петровна сказала:

— Уже поздно. Нам пора…

Когда вышли на улицу, там уже был глубокий вечер. Светили фонари. Их свет ярко ложился на незапыленную еще листву майских деревьев и смешивался с темнотой прилегающих дворов.

— Может быть, пройдемся немного? — предложила Вера Николаевна. — Вечер-то какой хороший…

Все согласились и направились к Никитским воротам. Слева остался памятник Тимирязеву. Пошли по Суворовскому бульвару.

— А здесь жил Гоголь, — сказал Павел Андреевич, показывая на небольшой дворик справа. Сережка даже замедлил шаг.

— А правда, что Гоголь сжег свои книги? — спросил он, вспомнив, что совсем недавно кто-то сказал об этом в школе. Надежда Петровна смутилась.