Тополиный пух: Послевоенная повесть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вскоре Сережка опять стоял с расставленными в стороны руками, изо всех сил представляя себе то, что велел художник.

К концу апреля Павел Андреевич решил работу с Сережкой заканчивать. «У него скоро экзамены… Не дай бог, я еще помешаю…» Вера Николаевна тоже говорила: «Дал бы передохнуть мальчику, а то он у тебя уже стал, как штатный натурщик…»

Павел Андреевич не хитрил — результат их работы с Сережкой ему нравился. Целая пачка рисунков была уже у него в руках, и, хотя художник продолжал его рисовать, он делал это уже не столько из необходимости, как раньше, сколько из-за надежды, что мелькнет вдруг в Сережкиных глазах что-то такое, чего он еще не видел…

Сообщение Павла Андреевича об окончании их работы Сережка встретил беспокойно. И хотя художник тут же добавил, что они прервутся временно — только на несколько недель, потому что у него скоро экзамены, подросток почувствовал, что уйдет вместе с окончанием их работы что-то такое, без чего он уже не может. Дни, проведенные в студии Павла Андреевича, показались Сережке непохожими на все прожитые. Была в них какая-то взрослость, что ли… уважительность к нему, Сережке, которую он ни от кого раньше не чувствовал. «Он даже разговаривал со мной по-другому. Советовался всегда вроде как бы… Эх, если все взрослые были бы такими…»

Сережка еще раз взглянул на художника, словно ожидал, что он переменит свое решение, скажет, что работа их продолжится, но Павел Андреевич ничего подобного не говорил.

Сережка еще раз оглядел комнату, посмотрел на картины, на бородачей и, отыскав глазами тот маленький портрет, на котором была нарисована женщина в черном, задумался. Сережка смотрел на нее так, будто прощался, прощался надолго, а может быть, даже навсегда. «Как это было недавно, когда я ее в первый раз увидел… А она и вправду похожа на мать…» Потом Сережка посмотрел на другую картину и вспомнил, что «натюрморт» — это неживая природа.

Павел Андреевич еще в машине спросил Сережку, дома ли мать, на что тот ответил:

— Не знаю.

— А она мне очень нужна.

— Зачем?

— Нужна…

Мать была дома.

— У нас с Верой Николаевной к вам есть одна просьба, — сказал Павел Андреевич, войдя в комнату. — Мы хотим, чтобы вы приехали к нам в мастерскую. Должны же мы как-то отметить окончание нашей работы с Сережей. Да и вам показать, что у нас получилось. К тому же через несколько дней Первое мая… Давайте вместе встретим праздник.

Надежда Петровна смутилась.

— Да что вы! — мягко улыбнулась она одними глазами. — Спасибо вам…

Но он все-таки настоял, чтобы они приехали в праздник.

Проснувшись Первого мая, Сережка почему-то вспомнил светомаскировку и зеленое одеяло, которым всегда было занавешено окно. Мать никогда его не снимала, даже днем, а только приподнимала и отодвигала в сторону. От этого в комнате всегда казалось тускло, и угол у двери, где стоял шкаф, всегда оставался затемненным. Когда светомаскировку отменили и мать убрала с окна одеяло, показалось, что комната стала стеклянной — так много вошло в нее света.

Сережка лежал и слушал радио. Радио передавало марши, а потом началась трансляция парада с Красной площади.

Мать надела свое синее в горошек платье, приколола блестящую брошку, похожую на маленькое зеркальце, и сказала тете Наташе, что вернутся они сегодня поздно.

— Погуляйте, погуляйте, родные, — ответила им соседка. — На то и праздник, чтобы гулять…

— А мы не гулять идем, а в гости, — заметил Сережка и увидел, как посерьезнела тетя Наташа.

Ей не к кому было идти в гости.

Когда они вышли на улицу, Сережка искоса взглянул на мать. «А красивая она все-таки у меня. И платье это ей очень идет».

Дверь им открыл сам хозяин.

— Мне очень помог ваш сын, — было, пожалуй, первое, что сказал Павел Андреевич.

Он перевел глаза на Сережку, а потом снова взглянул на мать, как бы прикидывая, что бы еще добавить, но тут заговорила Вера Николаевна:

— У вас замечательный сын! Просто замечательный! — сказала она.

Если бы они только знали, как радостны были матери их слова! Надежда Петровна не слышала, чтобы так говорили о Сережке. Да она, впрочем, и не думала, что кто-нибудь мог бы так сказать… «Тяжелый… запущенный…» — припомнилось ей то, что так часто произносилось, когда речь заходила о ее сыне, и каждое такое слово входило острой иглой в сердце, и не было от этой иглы никакой защиты.

Сережка сидел ни жив ни мертв. Ему казалось, что Павел Андреевич вот-вот вспомнит сейчас про балкон, про Сокольники. Нельзя же говорить только, что он «хороший», «замечательный». Надо же подкрепить это чем-то. А истории с балконом и Сокольниками годились бы…

Однако Павел Андреевич ни о чем об этом рассказывать не стал и вскоре вышел из комнаты вслед за Верой Николаевной. Надежда Петровна и Сережка оказались одни.