— Федя, Федечка приехал! — запрыгала вокруг брата Танюшка.
Федор обнимает мать и видит, как лицо ее заливает румянец волнения, она озабоченно оглядывает его:
— Похудел ты, сыночек… Видно, дела да хлопоты одолевают… Сердце мое как чуяло, что ты приедешь: твоих любимых налевошных шанежек напекла я нынче…
— А я тебе подарок привез, — Федор открывает чемодан, подает матери шерстяную кофту.
— Федечка, да куда мне такую нарядную? — рассматривая подарок, растроганно говорит мать.
— Ты у нас еще молодая, мама, и принарядиться тебе не грех, — отвечает Федор. Окончив институт, он велел матери оставить работу, сказал, что свое в жизни она отработала, даже с лишком. Дома мать отошла, поправилась, посветлела лицом и похорошела — в молодости она была красивой.
Танюшке Федор привез голубую мохеровую шаль. Сестра накинула шаль на плечи, покрыла голову, так и эдак примеривает ее перед зеркалом, обнимает и целует брата.
— Ой, Федечка, огромное спасибо! Это же мой цвет, мой!
— А это тебе, батя, — Федор подал Григорию добротную цигейковую шапку. — А старую в печке сожги!
— Нет, эта у меня выходная будет, — бережно поворачивая шапку в руках и поглаживая мягкий мех, говорит Григорий. — Разве ж в такой можно поросенка кормить иль, скажем, в курятник влезть?
Николка получил теплые ботинки и вместе с Таней книги. Таня умница, очень серьезная, книги — главное ее увлечение в жизни. Она восторженно листает их, щеки ее горят, глаза сияют, брови, губы находятся в непрерывном движении, лицо ежесекундно меняет выражение.
— Гляди, Колюнчик, какие замечательные книги: «Спартак», «Война и мир», «Плутония», «Русская поэзия»! Мы обернем их, и, чур, грязными руками не брать!
В это время в другом углу избы Григорий, боязливо оглядываясь, говорит матери вполголоса:
— Ты, мать, того… дай-ка красненьку… Пол-литра надо взять… да закусить того-сего…
— Пожалуй, одной-то бутылки мало будет? — вопросительно посмотрела на него мать.
Федор догадался, о чем они шепчутся, и выставил на стол две бутылки «Экстры».
— Вот это удружил, сынок! Столичная водка отличная! Ну, тогда я пойду пару курей зарежу. Я мигом! Одна нога там, другая здесь!
Григорий нахлобучил старую, замусоленную шапку, взял топор, попробовал пальцем зазвеневшее лезвие и, стуча протезом, заковылял к двери. Скоро он принес кур и снова ушел. На этот раз его долго не было, вернулся он, когда стол был уже накрыт, и пришел не один, а с Алексеем. Тот уже перенял на стройке городскую моду: в красной нейлоновой куртке, широченных брюках клеш, на непокрытой патлатой голове снег.
— Здорово, братан! — добродушно улыбаясь во весь рот, ударил Федора по плечу Алексей.
— Лешка? Ты почему здесь? — удивленно поднялся из-за стола Федор.
— Да так… Отгул у меня, — Алексей строго поглядел на мать и отчима и опустился на табуретку.
Мать торопливо пододвинула ему тарелку. Григорий разлил водку и поднял стопку:
— Ну, сыночки, поехали! Со встречей!
Его никто не поддержал, и он, поколебавшись, недовольно опустил стопку.
— Давно он здесь? — кивнул на Алексея Федор.
— Да… как сказать… вот… недавно, — часто заморгав, ответила мать.
— Ой, вижу, не чисто дело, Лешак! Говори, что случилось! Ведь приеду на стройку, все узнаю! — допытывался Федор.
Григорий крутнул головой с таким страшным выражением на лице, будто хватил стакан уксуса, и вперил глаза в Алексея:
— Не темни, Лексей, не темни. Повинись, лучше будет. Уволили его за прогулы, вот что! — Григорий стукнул кулаком по столу.
— Уволили? Как же это получилось? — спросил Федор Алексея. «На две недели всего уехал со стройки, и вот… история».