Сразу подходящего названия не придумали, решили объявить конкурс и повесили ящик для предложений. Когда жюри вынуло записки и стало разбирать, каких только названий не оказалось в них: улица Первопроходцев, Электрическая, Счастливая, Солнечная, Таежная, Комсомольская, Сосновая, Студеная, Светлая, Строителей, а некоторые даже предлагали просеку наименовать проспектом Энтузиастов, Космонавтов, Маяковского, Радости, Майским.
Большинством голосов решили назвать просеку улицей Первопроходцев, и Степан изготовил доски с названиями и укрепил по обеим сторонам просеки.
По случаю появления первой улицы в обеденный перерыв провели митинг. Строители собрались в центре палаточного городка, где возвышалась мачта с укрепленным внизу щитом. На щите с одной стороны было написано:
а на другой — это тоже была выдумка Степана — стихи:
Правдухин поздравил строителей с первой победой и приказал поднять флаг. Степан Шешуков, стоявший у мачты, потянул трос, и вдоль мачты поползло вверх красное полотнище с серпом и молотом. Люди пристально следили за поднимающимся в небо флагом, и, когда он дошел до верха мачты и легкий ветер подхватил и развернул его, все захлопали в ладоши, закричали «ура», в воздух полетели кепки и береты.
Шешуков выбежал из толпы с фотоаппаратом и попросил всех повернуться к нему:
— Надо увековечить этот исторический момент, друзья! Эту фотографию через десять лет вы будете рассматривать как самую дорогую музейную реликвию!
Сделав несколько снимков, Степан передал аппарат другому парню, а сам стал в толпу:
— Я тоже хочу иметь этот исторический документ!
Управление строительства временно размещалось в Усть-Ковде. Оттуда же катером возили для строителей хлеб, продукты и почту.
Рабочие на стройку все прибывали, их стало уже больше тысячи. К осени собрали полтора десятка щитовых общежитий, построили столовую, пекарню, баню и магазин, расчистили площадку для вертолетов. Первый вертолет привез киноленту Сергея Герасимова «У озера».
Киносеанс состоялся в тайге, когда стемнело. Экран укрепили между сосен. Зрители расположились на просеке стоя, но ни один человек не ушел. В картине играл Василий Шукшин. Его книги и фильмы были дороги Устьянцеву глубоко правдивым, без умиления и сюсюканья изображением народной жизни и тех тружеников, среди которых Федор родился и вырос и чьими руками создается все на земле.
Стрекотала передвижка, в коническом луче проектора мелькали ослепительно белые от света жуки и ночные бабочки, отбрасывая на экран свои громадные тени, но никто этого не замечал: строителям гидростанции была понятна и близка киноповесть о преобразовании Сибири, о Байкале.
Когда двухсерийный фильм закончился, изголодавшиеся по духовной пище люди не расходились. В разных концах толпы раздавались крики:
— Давай еще раз показывай картину!
— Сначала крути!
— Запускай вторично!
— Не всё поняли с первого разу!
И киномеханик, заправив проектор лентой, второй раз начал показывать фильм.
Тем же чувством, что и стоявшие вокруг него строители, был охвачен и Федор, он спросил Тимофея:
— Ты когда-нибудь задумывался над тем, почему люди так страстно тянутся к искусству? Я где-то читал, что свою собственную повседневную жизнь человек ощущает как хаотическую, неустроенную, ненастоящую, и ему кажется, что подлинная жизнь, какой она должна быть — разумная, гармоничная, и волнующая, — существует в произведениях искусства.
— Чепуха! Идеализм! — не согласился с Федором Тимофей. — Искусство всегда было тенью, отражением реальной действительности.
— Не знаю, не знаю, Тим…
Накануне их отъезда открыли баню, и они вымылись перед дорогой. Но видно, ребята, обслуживавшие «пэ-пэ-ушку» (передвижную паровую установку), которая временно подавала горячую воду в баню, еще не научились регулировать установку, и из сетки душа временами вместо горячей воды шла то совершенно холодная, ледяная, то клубами с шумом вырывался острый пар и ошпаривал тело — тогда моющиеся выбегали из кабин и на чем свет стоит ругали банщиков.
Улетали Устьянцев и Шурыгин на аэродром, а затем в Москву второго октября.
С океана дул резкий, колючий сиверко, в воздухе кружились редкие белые мухи, на вершинах горного хребта лежал снег.
Они увидели с вертолета первую просеку, ряды палаток и щитовых домов, над которыми флагами развевались дымы, возвещавшие, что люди здесь укоренились прочно. Федор толкнул Тимофея и прокричал, указывая вниз:
— Посмотри, наш плацдарм живет!
В грохоте мотора Тимофей не расслышал его слов, стал переспрашивать, но Федор только улыбнулся и махнул рукой: ладно, мол, все равно не услышишь.
Вертолет пересек Студеную, кипевшую белой пеной на черных обнажившихся камнях Чертороя, а потом под ним на сотни километров потянулась зелено-бурая, припорошенная снегом тайга, безлюдная, однообразная, бескрайняя.