— Ха-ха-ха! — закатился идиотским смехом Тимка. — Здорово мы разыграли тебя!
Федор оторопело смотрел на Катю, но лицо его было неподвижным, угрюмым.
— Ну что же ты стоишь на дороге, как пень, не пропускаешь гостей! — Катя перешагнула через порог и подала руку Федору, улыбаясь той сияющей, счастливой своей улыбкой, которая всегда волновала его. — Или ты не рад, что я пришла?
— Признаться, никак не ожидал увидеть тебя здесь.
— Это потому, что у тебя бедная фантазия. Но я думаю, ты все же не прогонишь меня?
— Пожалуйста, входи.
В прорабской Катя протянула руки к горячей чугунной печке.
— Какая сказочная печурка! Федечка, а у тебя здесь тепло, очень уютно и романтично!
Ухмыляясь и сощурив в щелки свои узкие раскосые глаза, Тимка выложил из портфеля на стол вино, колбасу и батон.
— Чтобы вы не умерли с голоду. А теперь, когда мавр сделал свое дело, мавр может уходить.
— Разве ты не останешься? — удивился Федор. «Что это еще за комедия?»
— Нет, он только помог мне разыскать тебя, — за Тимку ответила Катя и нетерпеливо помахала ему рукой: уходи, мол, скорее, не тяни резину.
Прислонившись к стене, Федор стоял, заложив руки за спину, и с неприступным выражением на лице глядел на Катю.
Она подошла к нему.
— Может быть, ты все-таки поможешь мне раздеться?
Федор молча стал снимать с нее шубу, а она продолжала тем же ироническим тоном:
— Хотя смешно ждать от тебя вежливости, ты никогда не отличался изысканными манерами.
Катя села за стол и указала Федору рукой на место напротив:
— Садись.
Лицо ее стало серьезным. Федор увидел, что Катя утомлена, печальна и расстроенна.
— Я знаю все, что ты мне скажешь. Да, я виновата, что не предупредила тебя. Правда, один знакомый предложил мне путевку неожиданно, и я как сумасшедшая моталась весь день, чтобы все оформить и не опоздать. Но я конечно же могла тебе позвонить, послать записку, оставить адрес и тому подобное. Просто в тот день я была так безумно рада, что уезжаю, и мне было не до тебя, признаюсь откровенно. Но теперь уже три недели, как я дома, а ты не позвонил мне.
— Я и не собирался тебе звонить. Мне кажется, тебя всегда тяготили мои звонки…
— Тебе кажется! Какой ты… чурбан!
— Ладно, не ругайся. Лучше расскажи, как отдыхала. Наверное, ходила на лыжах…
— Какие там лыжи! — досадливо махнула рукой Катя. — Беспрерывные вечеринки, новые знакомства, танцы до утра и тому подобное. А потом валялись в постелях, на завтрак не успевали, снова собирались. В общем, все дни в суете, в диком напряжении. Я очень устала, издергалась. Все опротивело.
— Странно. Насколько я знаю, тебе всегда нравилось такое времяпровождение.
Катя сердито, хмуро поглядела на Федора, отвернулась и, подперев подбородок руками, задумалась, а губы ее напряженно ломались в тоскливой, виноватой усмешке. Короткие пряди волос падали с затылка и вились по шее колечками, было в них что-то детски наивное, беспомощное.
Медленно подняла на Федора широко раскрытые глаза — в них поразило предельно искреннее, обнаженное выражение боли, тоски, подавленности и беззащитности. В эту минуту Катя была похожа на порывистую, хрупкую, полную необъяснимого, таинственного очарования мадонну с картины старого итальянского мастера фра Филиппо Липпи из Флоренции. Федор не мог знать, что случилось с Катей в той, неизвестной ему, сложной и запутанной ее жизни; наверное, она пережила какое-то потрясение, обиду, тяжелое разочарование и до сих пор ощущает во рту ее терпкую горечь, которая сводит ей губы вымученной улыбкой.
— С тобой что-то случилось?
— Знаешь, вдруг в тебе что-то надломится, и ты перестаешь верить в людей, — едва слышно прошептала Катя.