— Не надо.
Он стоял около нее, не зная, что делать.
На всю жизнь запомнил он синий сумеречный свет, озарявший сквозь деревья Машухин овраг, густой белый туман, пластами стелившийся по дну оврага и подбиравшийся к ногам Наташи.
— Тогда пойдем, провожу домой.
— Не надо. Ты уходи. Меня не жди.
— Прощай, Наташа. Не поминай лихом, — с трудом проговорил Федор и, сгорбившись под взглядом девушки, медленно, тяжело, словно нес на своих плечах непосильный груз, побрел по склону оврага наверх.
Часть третья
ДОМ НА РАЗГУЛЯЕ
Глава девятая
Конец лета — это время, когда столицу заполняют тысячи молодых людей, приехавших со всех концов страны поступать в институты. Их сразу можно отличить от коренных москвичей по одежде, то несколько поотставшей от столичной моды, то опередившей ее: неимоверной ширины брюки клеш, кричаще яркие рубашки, огромные пестрые галстуки или такие короткие мини-юбки, поднимать которые уже просто некуда.
Когда парень спрашивает вас, как проехать на Красноказарменную улицу, знайте, перед вами человек, мечтающий поступить в энергетический институт; спрашивающий Бауманскую улицу хочет учиться в высшем техническом училище, Пироговскую — в педагогическом институте, а Каширское шоссе — в знаменитом инженерно-физическом.
В их речи можно услышать и певучий украинский выговор, и гортанное кавказское произношение, и быстрый архангельский говорок. Вы встретите и опаленные яростным среднеазиатским солнцем медно-коричневые лица, и усеянные несмываемыми черными крапинками въевшегося в кожу донецкого угля, почувствуете прячущийся в лохматых волосах пропахший рыбой ветер Тихого океана, в складках развевающихся защитных штормовок уловите смолистый запах сибирской тайги.
Но главная их примета — выражение независимости, смелости, целеустремленности и несокрушимого упорства на цветущих здоровьем лицах. Широким, размашистым шагом первооткрывателей ходят они по улицам, с жадной пытливостью разглядывая столицу; собравшись группами на бульварах, в дворовых сквериках или в Александровском саду, листают учебники и пухлые конспекты; подобно Архимеду, решают задачи по тригонометрии на песчаных дорожках, до одурения спорят и экзаменуют друг друга по литературе или истории, не отрываясь от книг, проглатывают обеды в кафе и закусочных.
Среди этих парней в шестьдесят девятом году был и Федор Устьянцев.
Экзамены он сдал успешно и набрал двадцать баллов при проходном девятнадцать. Он много раз подходил к доске со списками принятых на гидротехнический факультет и читал свою фамилию, не веря собственным глазам. Нет, все правильно: гидрофак, группа Б, Устьянцев Ф. М. Это он, Федор Михайлович Устьянцев, с сегодняшнего дня студент Московского инженерно-строительного института!
Послал телеграммы домой, учителю рисования Хоробрых и Тимошке Шурыгину, работавшему в то лето на строительстве Красноярской ГЭС. А затем, чтобы успокоиться и привыкнуть к своему новому положению, пошел через всю Москву из главного здания института на гидротехнический факультет, который размещался в старинном особняке с колоннами на площади Разгуляй около станции метро «Бауманская».
Позже Устьянцев узнал, что особняк этот известен в истории литературы: его владелец граф Мусин-Пушкин открыл рукопись «Слова о полку Игореве». В этом же доме знаменитая рукопись и сгорела во время грандиозного московского пожара 1812 года.
Устьянцев купил план Москвы и первые месяцы, не расставаясь с ним, ездил и ходил по городу, радуясь открытию неизвестных улиц, переулков, площадей и домов. Только на первый взгляд все дома кажутся одинаковыми. Но если присмотреться внимательно, увидишь, что каждый дом имеет свой облик, свое выражение. Есть дома невзрачные, серые и скучные, мимо которых взгляд скользит, не находя ни одной своеобразной детали, которая бы задержала внимание, пробудила любопытство. Но есть дома неповторимой архитектуры, запечатлевшие стиль эпохи, в которую они были построены.
Вот каменные палаты семнадцатого века. Маленькие, похожие на бойницы окошки высоко подняты над землей. Это дом-крепость: Москве не раз приходилось отбивать нашествия иноземных завоевателей.
В золотоглавых кремлевских соборах темные, исписанные древними фресками стены за столетия впитали в себя дыхание и испарения тысяч молившихся, нищих и юродивых, и еще теперь, казалось, в воздухе носился тяжелый запах заношенной одежды, нечистого, потного тела, горящих восковых свечей и ладана.
Барский дом восемнадцатого — начала девятнадцатого века: греческие колонны, кариатиды, подпирающие портики и балконы. Стены ярко-желтые, архитектурные детали белые. Это русский ампир, олицетворение самодержавия.
В начале двадцатого века появились электрические лифты, и подрядчики — оборотистые русские капиталисты — повсюду стали строить огромные, многоэтажные доходные дома, облицованные серым бетоном.
Постройки первых пятилеток — дань увлечению конструктивизмом, когда, по выражению Корбюзье, архитектура стала царством прямого угла.
Как-то в Замоскворечье Федор набрел на запущенный купеческий домишко с мезонином, на который не обратил бы внимания, если бы не увидел в скверике около него бюст великого драматурга Островского из черного гранита. Словоохотливые старушки сказали, что здесь драматург родился и жил много лет. На скамейках вокруг памятника сидели женщины, качали младенцев в колясках, судачили, в песочнице играли дети, и ничто не напоминало, что по этой земле ходил когда-то молодой стряпчий Островский, еще без бороды и усов, подстриженный под скобку.
Зато в усадьбе Толстого на Девичьем поле все сохранено, как было при его жизни. В нижней столовой на длинном столе для всей большой семьи — у Толстого было тринадцать детей — расставлены простые тарелки с темно-синими цветочками. Выставлены даже сапоги и ботинки, сработанные руками писателя.
Так и ждешь, что сейчас вот выйдет он из углового кабинета, откуда со всем миром говорил своими великими, страстными книгами, неожиданно обыкновенный и простой, какой-то домашний, в широкой темной блузе, сшитой женой, поднимется к семье и гостям, собравшимся за вечерним чаем, сядет в сторонке, такой чужой и одинокий среди них; потом будет играть в шахматы с Танеевым; если тот сдаст партию, то должен сыграть на рояле, стоящем в углу против окна, а если проиграет Толстой, он будет читать из своих новых произведений.
А когда гости разъедутся, а дети разойдутся по своим комнатам, в маленькой, тесной спальне Толстой будет говорить с Софьей Андреевной о неудачном замужестве старшей дочери, своей любимицы Тани, будет долго и мучительно спорить с женой о наследстве…
Ученье давалось Федору легко, он схватывал и запоминал мысли лекторов на лету, его молодой, острый ум, его воображение работали ясно и четко, помогали ему и его многолетняя работа в леспромхозе и на строительстве Красноярской гидростанции, и его жизненный опыт.
Но институт не мог удовлетворить все его духовные потребности, ответить на все вопросы, которые ставила перед ним жизнь: его волновала и борьба колониальных народов за свободу, и бунт молодежи на Западе, и проблемы социологии, и «зеленая революция», и полеты в космос — это было время исторического прорыва советских космонавтов во Вселенную, — и электроника, и лазеры, и ядерная физика — ознакомившись с ней, он даже пожалел, что не поступил в МИФИ, — и театр, и литература.
Он до двадцати четырех лет жил в глуши, на стройке в Сибири, где все только начиналось, и, кроме кино да заезжих второсортных эстрадных артистов, ничего не видел, и ему надо было штурмом наверстывать упущенное в молодости.