Все годы учения в институте он работал, преподавал математику и физику в вечерней школе, работал и в летние каникулы на Студеной, чтобы жить самому и помогать матери. Свободного времени оставалось мало, для чтения приходилось урывать время от сна, но его молодой, привыкший к физическому труду организм выдерживал и перегрузки и недосыпание. Он читал запоем, старался посмотреть известные классические пьесы, ни одной из которых он до сих пор не видел, не пропускал нового интересного спектакля или концерта, часто тратил на билеты последние деньги. Если был не с девушкой, а один или со своими друзьями Тимошкой и Вадькой, брал самые дешевые билеты на верхние ярусы, где в жаре и духоте теснилась экспансивная молодежь. Она первой горячо, шумно, до боли в покрасневших ладонях хлопала и хором кричала «браво, бис!», по многу раз заставляла после окончания спектакля выходить на сцену Тарасову в «Вишневом саде», Ильинского и Жарова во «Власти тьмы», Огнивцева в «Борисе Годунове» или Рихтера после его концерта в консерватории.
Аплодируя в толпе поднявшихся с мест зрителей, Федор думал: «Нет выше заслуги и счастья для человека, чем обладать способностью вот так, как эти знаменитые артисты, своим искусством зажигать тысячи людей одним порывом, объединять в едином всплеске их мысли и чувства».
Многими часами ходил Федор по залам Третьяковской галереи.
На полотнах сражалась, буйствовала, кричала, юродствовала, плакала, молилась и смиренно сияла неброской красотой своей земли могучая, противоречивая, неистовая и добросердечная великая Россия.
Хрипел в ужасе от свершенного над окровавленным сыном безумный царь Иван.
Рыжебородый бунтовщик — стрелец с горящей свечой в руке с ненавистью глядел на молодого вершного Петра, без страха ждал своего смертного часа, не снял малиновой стрелецкой шапки ни перед царем, ни перед богом.
Полная тишины, воздуха и солнечного света стояла березовая роща Куинджи. Хватали за душу неизбывной тоской и печалью картины Левитана…
Однажды Федор долго ходил в Музее изобразительных искусств среди гипсовых слепков с греческих и римских скульптур. Это были молодые обнаженные мужчины и женщины, полные физического и душевного здоровья, совершенные и прекрасные, как олимпийские боги, но и такие же величественные и бесстрастные. Глядя на них, Федор думал о чуде вечного, непреходящего искусства, преодолевающего смертную природу его творцов, смирялся и успокаивался.
Но вот, проходя по залу итальянского искусства Возрождения, он вдруг остановился, будто схваченный за плечо невидимой рукой: повернулся и увидел перед собой скульптуру Микеланджело «Скованный пленник». Юноша-раб со скрученными за спиной руками стоял, повернув тело в могучем усилии разорвать сковывающие его путы, преодолеть гнет камня, но стремление его тщетно, его борьба трагична, на лице — страдание.
В изваянии не было гладкости греческих скульптур, на нем были видны следы грубых, сильных ударов резца, это создавало впечатление незавершенности, незаконченности работы и придавало фигуре поразительную жизненность.
Да, скульптура жила.
Федор стал обходить фигуру справа налево. Тело наливается силой, мышцы напрягаются, и вот перед ним уже не пленный раб, а восставший герой, в его гордо поднятой голове мужество, непокорство, неукротимая воля к борьбе.
Долго, потрясенный, Федор стоял у скульптуры.
Какой могущественный, бесстрашный и мятежный гений этот Микеланджело Буонарроти…
Об увиденном и пережитом в Москве Федор писал учителю рисования в Усть-Ковду. Писал подробно, восторженно, потому что эти впечатления волновали его, доставляли радость, навсегда сохранялись в нем, лепили его личность.
Хоробрых отвечал ему длинными письмами. Он советовал Федору, что еще посмотреть, где побывать, чтобы не упустить, не пройти мимо самого важного, мимо вершин искусства, как это бывает с людьми неподготовленными, лишенными чувства прекрасного. Каждое письмо было для Федора праздником. Читая очень крупные, неровные строки, он испытывал чувство глубочайшей благодарности к учителю за то, что тот открыл ему глаза на прекрасный мир искусства, развил его художественный вкус, помог поверить в себя, в свои силы.
Глава десятая
В один из первых дней занятий в институте Федор увидел стремительно идущего по коридору высокого седобородого человека в очках, с остроконечной золотой звездой на пиджаке.
Федор остановился, уступил ему дорогу и провожал его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом. На двери кабинета, из которого вышел человек, прочитал табличку:
Медленно, с задумчивой улыбкой на лице стал спускаться по лестнице.
«А Иван Сергеевич меня не узнал… Да и не удивительно, если он видел меня девять лет назад, пятнадцатилетним мальчишкой…»
Правда, в позапрошлом году была еще одна встреча, но такая же случайная, мимолетная, как и эта. Произошла она на строительстве Красноярской ГЭС, где Федор работал тогда бригадиром бетонщиков.
По настилу главной бетоновозной эстакады, откуда с высоты ста пятидесяти метров открывалась широкая панорама стройки, шла группа людей, освещенная ярким летним солнцем. Это была государственная комиссия, принимавшая в эксплуатацию первый агрегат. Среди всех выделялась высокая фигура Ивана Сергеевича с тяжелой палкой в руке.
Люди останавливались, осматривали плотину, развертывали чертежи, что-то обсуждали. Вся стройка знала, что комиссию возглавлял заместитель председателя научно-технического совета министерства Радынов. В связи с семидесятилетием ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда, об этом напечатали все газеты. Он мало изменился с того времени, когда Федор впервые увидел его на изысканиях в Усть-Ковде, — все такой же энергичный, громкоголосый и собранный, только лицо, тогда смуглое от летнего загара, теперь светилось городской белизной и поседели темные волосы.
Федор встретил проницательные, увеличенные стеклами очков глаза и замер, испугавшись, что Иван Сергеевич сейчас узнает его и спросит, почему он до сих пор не учится в институте, но взгляд Радынова безразлично скользнул по лицу Федора, и комиссия пошла дальше. Сам Федор не решился подойти к Ивану Сергеевичу: что он скажет ему, чем оправдается, что не учится, как обещал в Усть-Ковде?
Второй год он с Тимошкой работает на стройке, но пока они только успели в вечерней школе закончить десять классов, а готовиться в институт еще не начинали. Готовиться же надо было основательно, потому что даже из школьной программы многое позабылось, ведь сейчас такой конкурс, что только со школьными знаниями в вуз и соваться нечего! А основательно подготовиться — не хватает времени.
Работа напряженная, каждую неделю идешь в другую смену, переходишь с одного объекта на другой, устаешь так, что только раскроешь учебник, как тут же над ним и засыпаешь.
Да и нельзя же все время над книжками корпеть! И телевизор надо посмотреть, и в кафе с ребятами из бригады посидеть, послушать эстрадный оркестр, и в кино сходить, и на танцы, да и девушки отнимают много времени.
В конце концов, ты ведь живой человек, а не машина с программным управлением: ввел в нее перфоленту с командами — и она, хочешь не хочешь, делает то, что ей приказано. Бывает, и настроения нет заниматься, и хочется уйти в тайгу просто полежать на траве, закрыв глаза, ни о чем не думая, слушая умиротворяющий шум ветра в соснах…
Эта встреча с Иваном Сергеевичем круто повернула жизнь Федора.