— Ну что ты такой хмурый? — тормошила она окаменевшего Федора. — Милый, ну зачем же все воспринимать так трагически? Надо жить, жить и радоваться! Желаю тебе новой счастливой любви! Пожелай же ты и мне найти свое счастье!
Федор не мог говорить…
Он вернулся в Улянтах, но тоска его была такой невыносимой, что он не мог оставаться дома и с очередным караваном плотов уехал вниз по Студеной, на север. Думал, что дорога, новые места отвлекут его от тяжелых мыслей.
Мимо проплывали незнакомые берега, шиверы и перекаты, села и пристани, ночью сплавщики разводили на плоту костер, чтобы согреться и предупредить идущие навстречу суда, и тогда в обступившей со всех сторон темноте видно было только беспокойно метавшееся пламя костра, отраженное в черной воде, но взгляд Федора ни на чем не задерживался, перед его внутренним взором стояла Светлана, какой он ее увидел впервые, освещенная солнцем, с нимбом пылающих волос вокруг головы, и тоска не проходила. Сдав на Енисее плоты, сплавщики вернулись теплоходом, но Федору не хотелось возвращаться домой, хотелось остаться одному со своей тоской, он нанялся младшим механиком на теплоход, который доставлял грузы и смену зимовщиков на Северную Землю.
Он прошел до устья Енисея, повидал Туруханск, Игарку и Дудинку — города, о которых в детстве ему рассказывал отец, их названия с тех пор звучали в нем волнующей, призывной музыкой, и теперь от встречи с ними Федора охватило щемящее чувство радости и печали: вот так же, как сейчас Федор, много лет назад отец проплывал мимо этих городов, глядел на них удивленными, восхищенными глазами, и Федору казалось, что на домах, причалах и берегах навсегда запечатлелся невидимый, но реально ощутимый отблеск отцовского взгляда. В Диксоне он увидел край земли, Ледовитый океан, о котором мечтал еще в детстве.
Из Диксона пошли Карским морем в сплошном крошеве пакового льда. Это поразительное ощущение, когда во все стороны видишь только необозримые плоские ледяные поля, среди которых кое-где возвышаются нагромождения торосов, — день, и другой, и третий. Справа оставили архипелаг Норденшельда, остров Русский, и в промозглом тумане показалась Северная Земля — мрачные, неприютные голые скалы, над которыми вдали поднимался похожий на шапку белый купол ледника Ленинградский. Был конец августа, а здесь дул леденящий штормовой ветер, валил мокрый снег. Из маленького, будто игрушечного, домика метеостанции, прилепившегося к откосу скалы, выбежали люди, стали подбрасывать шапки, стрелять вверх из ружей, — из стволов выкатывались круглые белые дымки. Выгрузили ящики с продуктами, бочки горючего для движка, детали нового щитового дома, собрали его и отпраздновали новоселье. Федор с волнением ходил по каменистой, кое-где поросшей коричневыми мхами и лишайниками земле, вглядывался в нагромождения забросанных снегом скал, в которые неумолчно било яростное, белокипящее море, в хмурое, придавившее остров небо.
Какое дикое, пустынное место! Он даже представить не мог, что существует на земле такой первозданный хаос. У него было такое чувство, будто после мирового катаклизма все живое на земле уничтожено и только они, горстка людей на острове, укрытом ледяным панцирем, остались во всей вселенной, да еще чайки-поморники, с пронзительными металлическими вскриками ширявшие над прибрежными скалами.
Да, вот он оказался на безлюдном острове в безграничном океане, за которым лежит уже другой континент, Америка, а тоска его по Светлане не проходит, он еще сильнее чувствует свое одиночество, потому что тоска не есть что-то внешнее, зависящее от того, где ты находишься, а она в тебе, растворена в твоей крови, и куда бы ты ни уехал — не избавишься от нее.
Глава восьмая
Возвратился Федор домой в конце октября с последним теплоходом. Со дня на день лед должен был сковать реку, и теплоход двигался сквозь плотную шугу, ломая широкие забережины.
Он сошел в Усть-Ковде, чтобы перед долгой зимой повидать учителя рисования.
С юношеским увлечением слушал тот рассказ Федора о его северной одиссее, рассматривал рисунки, сделанные Федором на Северной Земле.
— Мы считаем, что наш край суровый. Да по сравнению с Арктикой у нас рай земной! — смеялся Иван Гаврилович. — Да, самое главное: Светлана Сергеевна прислала письмо! — спохватился он и подал Федору конверт. — Ваши материалы рассмотрены, одобрены, и крайисполком вынес решение взять под государственную охрану нашу острожную башню и еще пять других построек.
Федор не предполагал, что строки, написанные Светланой, так взволнуют его: руки дрожали, буквы прыгали перед глазами…
«Вспоминает ли меня милый Федя Устьянцев? Передайте ему мой самый сердечный привет…»
— Прекрасная женщина, а не повезло ей в жизни: мать-одиночка! — не замечая волнения Федора, продолжал Хоробрых.
Федор почувствовал, что у него подкашиваются ноги, голова пошла кругом. Что он говорит, какая мать-одиночка?
— А разве она не замужем?
— И никогда не была: девушкой ее обманул какой-то женатый проходимец.
Горячая кровь со звоном бросилась ему в лицо. Значит, она сказала неправду, что замужем. Зачем? Наверное, чтобы вырыть этим непроходимую пропасть между им и собой. Но если она свободна… Это же все меняет, все! Он должен немедленно ехать к ней… Но последний теплоход ушел, навигация закончилась… В межсезонье, до ледостава, когда прокладывается зимник — санный путь по реке, никакого сообщения с Красноярском нет… До ближайшего аэропорта триста километров… Погоди, теплоход ушел часа полтора назад, в Подъеланке у него остановка, он будет грузиться часа два, а то и больше, если много груза… На моторке можно догнать его, но лодки по Студеной давно не ходят из-за шуги и больших ледяных закраин… Только если на лыжах… Двадцать километров — это два часа ходу… В интернате много ученических лыж… Деньги на билет у него есть… Но как объяснить Ивану Гавриловичу свой поспешный отъезд? И лыжи придется просить у него… Другого выхода нет… Иван Гаврилович его поймет…
Федор сложил письмо и сказал, что возьмет его с собой, так как ему нужен адрес Светланы Сергеевны.
Учитель слушал его с испуганным лицом, но, узнав все, без всяких расспросов стал поспешно помогать Федору собираться, объяснил, как самой короткой охотничьей тропой пройти на Подъеланку.
И вот Федор широким финским шагом бежит по лыжне, проложенной первыми охотниками.
За спиной легкий рюкзак, в нем немного еды и костюм, который заставил его взять художник: ведь не может же Федор показаться Светлане в своей замасленной штормовке!
С тропы то и дело вправо и влево сворачивают в тайгу следы лыж и собачьих лап: это охотники уходили на свои заимки. Изредка доносятся отдаленные ружейные выстрелы. Лыжня становится все менее наезженной. Вот исчез и последний след. Федор ориентируется по мутному пятну солнца, еще виднеющемуся за вершинами сосен, и безостановочно идет по тропе вперед. Только бы застать теплоход!
Он уже больше часа в пути. Наверное, половину расстояния преодолел. Воздух синеет, близятся сумерки, надо торопиться, в темноте заблудишься. Узкая тропка еле видна, он временами теряет ее, идет напрямую тайгой, потом снова выходит на тропу.
Остановившись на минуту, чтобы поглубже вдохнуть и набрать полную грудь воздуха, он услышал слабый, протяжный, прерываемый ветром звук, похожий на крик человека или собачий вой. Постоял, послушал: нет, звук не повторился. Почудилось, решил он, и тронулся. Но через некоторое время на ходу даже сквозь шарханье лыж по сухому, рассыпчатому снегу снова услышал впереди тот же звук. Остановился. Звук доносился с той же стороны, что и первый раз. Теперь он мог различить, что кричал человек. Федор прибавил шагу. Его дорогу пересек лыжный след и ушел вправо в тайгу. Именно оттуда доносился крик. Что он означал? В тайге попусту не кричат. Значит, человек зовет на помощь.
Федор свернул на лыжню и побежал в ту сторону, куда она вела. Останавливался, слушал, проверял, в правильном ли направлении идет.
И вот он увидел того, кто кричал.
Среди бурелома, провалившись по пояс в снег, лежал старый эвенк и охрипшим голосом кричал: